Каталог книг

История власти в России

Перейти в магазин

Сравнить цены

Категория: Книги

Описание

Издание 1999 года. Сохранность отличная.Книга рассказывает об истории государственной власти в России за тысячу лет. Подробно исследован механизм власти и управления государством, органы государственной власти и управления, также исследована духовная, светская, дипломатическая, военная, полицейская иерархия. В книге приведены все формы актов российского государства (грамоты, челобитья, памяти, купчии и др.), печатается подлинный Полный чин поставления на царство царя Алексея Михайловича .

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
А.И. Спиридович История большевизма в России от возникновения до захвата власти А.И. Спиридович История большевизма в России от возникновения до захвата власти 0 р. litres.ru В магазин >>
Б. С. Пушкарев Две России ХХ века 1917-1993 Б. С. Пушкарев Две России ХХ века 1917-1993 325 р. ozon.ru В магазин >>
Петр Тренин-Страусов Учебник новейшей истории России (1999—2050). Т.3. Общественно-политическое развитие России первой четверти XXI века. Часть 3. Власть: от управляемой к институциональной демократии (2012—2024) Петр Тренин-Страусов Учебник новейшей истории России (1999—2050). Т.3. Общественно-политическое развитие России первой четверти XXI века. Часть 3. Власть: от управляемой к институциональной демократии (2012—2024) 100 р. litres.ru В магазин >>
Леонид Млечин Вожди комсомола. 100 лет ВЛКСМ в биографиях лидеров Леонид Млечин Вожди комсомола. 100 лет ВЛКСМ в биографиях лидеров 299 р. litres.ru В магазин >>
Александр Иванович Стахов Административно-процедурная регламентация деятельности органов исполнительной власти в России Александр Иванович Стахов Административно-процедурная регламентация деятельности органов исполнительной власти в России 153.31 р. litres.ru В магазин >>
Кирилл Бенедиктов Союз Правых Сил. Краткая история партии Кирилл Бенедиктов Союз Правых Сил. Краткая история партии 44.95 р. litres.ru В магазин >>
Алексеев В. Из истории верховной власти в России Алексеев В. Из истории верховной власти в России 311 р. chitai-gorod.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

История формирования государственных органов России

История формирования государственных органов России

Немногим менее двенадцати веков существует Российское государство, с момента призвания Рюрика в 862 году и до настоящего времени. Весь этот период превышает время существования всех существующих ныне государственных образований Европы и Америки.

Предпосылки образования русской государственности

Государство появилось из родо-племенного уклада в результате:

  • Распада первобытно-общинного общества и возникновение неравенства.
  • Вычленения князя и его дружины.

Формирование органов управления на Руси вписывается в систему общемировых принципов становления государственного управления, но особенности периодов развития страны отмечены своеобразием.

Великокняжеская эпоха

Период надплеменной великокняжеской власти с 862 по 1054 год характеризуются единоначальной властью Великого князя. На вершине иерархии власти находился Великий князь, при нем был боярский совет, а для решения важнейших вопросов созывалось вече. Начинают вводиться письменные законы.

Период великокняжеской удельной власти с 1054 по 1240 годы, отмечен совершенствованием аппарата управления. В ту пору центробежные тенденции, достигли уровня феодальной раздробленности, с фактическим дроблением властных структур в независимых уделах.

Период удельной княжеской власти с 1240 по 1328 годы под игом монголо-татар выполнил главную задачу: сохранение русской власти над возможно большей территорией Руси от посягательств Запада и максимального удаления от государственных структур Золотой Орды.

Период с 1328 по 1472 год, великокняжеская объединительная власть, в лице Ивана Калиты и его потомков, организующей освободительное движение и собирающей под свою руку разрозненные и оторванные от Руси земли, вследствие татарского и литовского нашествия.

От великокняжеской к царской власти

Женитьба Ивана III на византийской царевне Софье Палеолог в 1472 году, наследнице византийского престола дало основание его внуку Ивану IV венчаться на царство в 1547 году и переустроить систему государственного управления в сословно-представительную монархию.

Система отраслевых Приказов структуировала и сделала более стройной власть.

В XVII веке государственное управление эволюционировало к абсолютной монархии путем:

  • ослабления и упразднения сословно-представительных органов власти;
  • расширения социальной базы Боярской Думы за счет дворянства и думных дъяков;
  • полной отменой местничества;
  • повышения роли приказной бюрократии.

Однако в конце XVII века громоздкая и дезорганизованная приказная система изжила себя и стала тормозом для развития государства.

Имперская эпоха

Преобразования Петра I были устремлены на европеизацию внутреннего уклада жизни европейского общества и модернизацию социально-экономического и государственного устройства страны.

Система государственного управления перестраивалась:

  • по европейским образцам;
  • на базе неизменных крепостнических порядков;
  • без продуманного алгоритма и регламента.

Под стать характеру Петра I, реформа государственного управления проводилась жестким курсом в быстрых темпах, в сильной зависимости всех внутренних преобразований от внешней политики.

Боярская дума была заменена Правительствующим Сенатом с «хвостом» контрольных органов. Вместо приказов, учреждены коллегии, введен «Табель о рангах». По окончании Северной войны царя начали именовать Императором, а страна стала Империей.

В целом система государственного управления с изменением функций и названий основополагающих и второстепенных институтов управления государством просуществовала до 1917 года.

Временное правительство

После отречения императора от престола к власти пришло Временное правительство, провозгласившее республику 1 сентября 1917 года, но полноценных институтов под эту форму не существовало. Созыв Учредительного собрания откладывался, что дало возможности реализации большевистского варианта государственного управления.

Государственное управление Советского периода

Захватив в октябре 1917 года власть, большевики сумели ее удержать и сконструировать принципиально новую государственно-управленческую систему в целом не уступающую, а в каких-то моментах и превосходящую предшествующую.

В целом, для Советской системы государственного управления были характерны черты:

  • республиканская сущность;
  • сочетание унитаризма и федерализма;
  • конституционность основ управления.

Источником власти были трудящиеся и единство ветвей власти. В числе недостатков числят определяющую роль КПСС и бюрократизацию управления.

Постсоветский период

Концептуальную основу формирования «нового государственного управления» составила одноименная идеология, разработанная в США в последней трети XX века. Суть ее заключена:

  • в способности провести либерально-экономические реформы;
  • в отходе от классических принципов бюрократического управления;
  • в отказе от централизации, иерархического регулирования и жесткого сметного финансирования бюджетом.

Работа государственного аппарата рассматривалась как вид оказания услуг клиентам, в качестве которых рассматривались граждане. Внедрение чужеродной системы завершило построение «пирамиды власти», породившей проблемы коррупции, оффшоризации экономики и кадровых ошибок.

Современный государственный аппарат России не похож ни на гражданскую службу, ни на рациональную бюрократию. Несмотря на усилия высших органов власти, закрытость системы управления от общества на сегодняшний день очень высока.

Таким образом, формы правления и система государственной власти в России органически развивались всю историю существования государства изменяясь под воздействием обстоятельств, последовательно сменявшихся эпох.

Государственный орган это самовоспроизводящаяся субстанция, возникающая из необходимости регулировать ту или иную функцию государства. Каждая эпоха истории России рождала самобытные органы управления, которые стремительно росли и бюрократизировались. Так уж на Руси повелось!

Источник:

histerl.ru

Государственная власть в России (исторические реалии и проблемы легитимности)

Государственная власть в России (исторические реалии и проблемы легитимности) // Российская историческая политология. – Ростов н/Д: Феникс, 1998

Лубский А.В. Государственная власть в России (исторические реалии и проблемы легитимности) // Российская историческая политология. – Ростов н/Д: Феникс, 1998.

Роль и парадоксы государственной

Особенность цивилизационного развития России состоит в том, что доминантной формой социальной интеграции в ней выступает государственность, задающая единый для российского общества нормативно-ценностный порядок. Этот порядок представляет собой, генерируемые государственной властью, духовные основы национального единства, или то, что в политической лексике получило название «национально-государ­ственной идеи».

Государственная власть в России постоянно стремилась к трансформации исторического сознания и менталитета, пытаясь создать соответствующие структуры, оправдывающие ее деятельность. Такими доминирующими структурами стали прежде всего этатизм и патернализм, которые являются в известной степени универсальными в массовом сознании евразийского суперэтноса.

Отношение к государственной власти в России обусловливается этатистским представлением о необходимости сохранения политического единства и социального порядка в качестве антитезы локализму и хаосу. И этот «этатистско-патерналистский» порядок является реальным основанием соединения разнородных национальных традиций и культур. Поэтому дуализм общественного бытия в России имеет иную природу, чем на Западе. Он выражается в первую очередь в таких конфликтных тенденциях, где одной из сторон всегда выступает универсальная и автономная государственность. Это – конфликт между государственностью и регионализмом, государственностью и национальными культурными традициями, государственностью и социальными общностями.

С этой точки зрения характер российского общества в отличие от западноевропейского определяется не столько соглашением подданных и государственной власти об обоюдном соблюдении законов, а молчаливым сговором об обоюдной безнаказанности при их нарушении. Поэтому в российской цивилизации, где стороны перманентно нарушали законы, государство выступало не «примиря­ющим», а «усмиряющим» началом, а подданные – «безмолвствующим большинством» или «бунтарями».

Начиная с преобразований Петра I, в России складывается особый тип «всепоглощающего государства», символом которого стало «отеческое», бюрократическое попечительство «вождя-государя» и государственной власти о «благе народа», общественной и личной пользе своих подданных.

Кроме того, следует учитывать и своеобразие сложившегося еще в эпоху Московского царства «вотчинного государства», основу которого составляет принцип централизованной редистрибуции. Московские князья, русские цари, а затем советские вожди, обладавшие огромной властью и престижем, были убеждены, в том, что вся страна является их «собствен­ностью», ибо создавалась она, строилась и перестраивалась по их повелению.

Еще в московском государстве сложилось особое представление о том, что именно власть рождает собственность и что все живущие в России являются государевыми слугами, находящимися в прямой и безусловной от царя зависимости и не имеющими возможности претендовать ни на собственность, ни на какие-либо неотъемлемые личные «права». Это представление, пронизав все институты государственной власти, придало им характер «вотчинного государства», аналоги которого можно было найти на Востоке, но подобия его было не сыскать во всей Европе.

Одним из центральных моментов в процессе формирования московской субцивилизации, ее политической культуры и национально-государственной идеи был социально-экологический кризиса ХIY в., спровоцированный демографическим ростом, неблагоприятными климатическими условиями, чрезмерной антропогенизацией ландшафта, что привело к резкому сокращению технико-экономических возможностей подсечно-огневого земледелия.

Этот кризис заставил русских людей выйти из леса, превратив их в сельских и деревенских. Они оказались вовлеченными и хозяйственно, и культурно в состав соседской общины, а через церковь и государство – в жизнь всего российского социума. Постепенно стала преодолеваться «разорванность» общества и культуры на две части – мира крестьян-полуязычников (жителей лесов), хозяйствовавших по технологии подсечно-огневого земледелия, и христианско-православного мира князей, церкви, горожан, крестьян ополий, анклавов пашенного земледелия.

В условиях кризиса сработало универсальное правило: если сами люди не могут остановить падение уровня и качества жизни, то общество делегирует государству право на проведение радикальных реформ. При этом предполагается «пересмотр» если не всей системы культурных ценностей, то по крайней мере некоторых базовых ее элементов.

Это позволило московским князьям присвоить неограниченные права по отношению к обществу и предопределило перевод его в мобилизационное состояние. Его основу составили внеэкономические факторы государственного хозяйствования, экстенсивное использование природных ресурсов, ставка на принудительный труд, внешнеполитическая экспансия и народная колонизация.

Российская цивилизации перешла на иной, чем Западная Европа, генотип социального развития. Если западноевропейская цивилизация в это время сменила эволюционный путь развития на инновационный, то Россия перешла от эволюционного к мобилизационному, который осуществлялся за счет сознательного и насильственного вмешательства государственной власти в механизмы функционирования общества.

Мобилизационный тип развития представляет собой один из способов адаптации социально-экономической системы к реальностям изменяющегося мира и заключается в систематическом обращении в условиях стагнации или кризиса к чрезвычайным мерам для достижения экстраординарных целей, представляющих собой выраженные в крайних формах условия выживания общества и его институтов.

Испытывая постоянное «давление» с Запада и Востока, Россия ощущала непрерывную потребность в обороне. Поэтому Московское государство с самого начала формировалось как «военно-нацио­нальное», основной движущей силой развития которого была перманентная потребность в обороне и безопасности, сопровождавшаяся усилением политики внутренней централизации и внешней экспансии.

Такая политика обеспечивала территориально-государственную целостность российского общества и блокировала тенденции к дезинтеграции. Осуществлялось это в первую очередь с помощью насилия со стороны государственной власти, принуждавшей население принимать любые лишения при решении задач мобилизационного развития. Отсюда проистекали деспотические черты государственной власти, опиравшейся в основном на военную силу и военные методы управления.

В результате включались такие механизмы социально-экономи­ческой и политической организации российского общества, которые перманентно превращали страну в некое подобие военизированного лагеря. Причем это было не следствием широкомасштабной кампании или политической истерии (хотя они постоянно имели место в истории России), а результатом постоянного воспроизводства даже в условиях «мирного» времени тех ее институциональных структур, которые создавались в соответствии с потребностями мобилизационного развития. Это – жесткая централизация и бюрократизация управления, строгая социальная иерархия и дисциплина поведения, тотальный контроль за различными сферами жизни и деятельности людей, «государственное» единомыслие.

Поэтому одной из особенностей мобилизационного развития России было доминирование в ее истории политических факторов и, как следствие, гипертрофированная роль государства в лице центральной власти. Это нашло выражение в том, что правительство, ставя определенные цели и решая проблемы развития, постоянно брало инициативу на себя, систематически используя при этом различные меры принуждения, опеки, контроля и прочих регламентаций.

Специфика состояла также в том, что особая роль внешних факторов вынуждала правительство выбирать такие цели развития, которые постоянно опережали социально-экономические возможности страны. Поскольку эти цели не вырастали органическим образом из внутренних тенденций ее развития, то государство, действуя в рамках старых общественно-экономических укладов, для достижения «прогрессивных» результатов прибегала в институциональной сфере к политике «насаждения нового сверху» и к методам форсированного развития экономического и военного потенциала.

Государственная власть в России играла в ее истории не только выдающуюся, но и парадоксальную роль. С одной стороны, опираясь на целесообразную волю, власть выступала в качестве необходимого нормативно-регулятивного механизма управления обществом и в конечном счете превратила Россию в великую державу. С другой, – опираясь на злую силу, она перманентно прибегала к антигуманным средствам управления, приводившим к таким эксцессам в обществе, в ходе которых зачастую от имени народа уничтожались многие тысячи и даже миллионы людей.

Другой парадокс состоял в том, что в России сама государственная власть, охваченная «демоном державности», становилась непосредственной причиной кризиса государственности и даже развала государства. За четыре столетия российская цивилизация пережила три национально-государственной катастрофы: в ходе первой «смуты» 1603–1613 гг. прекратили существование и династия Рюриковичей, и российская государственность; вторая «смута» 1917–1921 гг. покончила с монархическим государством и династией Романовых; результатом третьей «смуты» 1990-х гг. стал крах идео-партократической государственности и развал СССР.

Основой любой «державности» является ставка на силу и экспансию, при этом часто «державный» аппетит превосходит реальные возможности государства, что, в конце концов, подрывает силы нации и вызывает кризис государственности.

Суть российской автократии, охваченной «демоном державности», проявлялась в первую очередь в личности монархов и вождей. Автократическая форма власти сильно зависит от случайных черт личности, и поэтому легче разрушается. Опричные «беснования» и «юродство» Ивана Грозного; «мертвящий» консерватизм Николая I; иезуитство и «сатанинская» воля И. Сталина обозначили высшие точки развития российской деспотической державности и одновременно предопределила три великие катастрофы российской государственности.

Катастрофические срывы российской автократии свидетельствовали о том, что она, во-первых, не справлялась с историческими задачами, стоявшими перед Россией и не находила адекватных ответов на вызовы истории; во-вторых, выбирала неверные внутренние и внешние политические цели и средства их достижения.

Общность политики государственной власти при Иване Грозном, Николая I и И. Сталине состояла в милитаризации государства, изоляционизме, недоверчивости и враждебности прежде всего к Западу, поиске «врагов», духовном и физическом терроре, резком ухудшении жизни основной массы населения – крестьянства.

Гипертрофия «державности», деспотизма и насилия по отношению ко всем слоям общества были одинаковыми как при Иване IV, Николае I, так и при Сталине. «Державная» сила трех этих «самодержцев», с презрением относившихся к людям, не только подавляла личность и ее гражданское достоинство, но и приводила к социопсихическому надлому общества, сокращению его духовного и творческого потенциала, падению нравственности в народных низах. Изнемогая от произвола, народ озлоблялся и поднимался на кровавые бунты, сопровождаемые страшной жестокостью.

Давно уже замечено, что крах государств во многом предваряется падением нравственности. Так и в российской истории социально-политическое оцепенение, потеря духовности, снижение морали в обществе, военные поражения, массовая оппозиционность к государственной власти, – все это приводило в конечном счете к катастрофе российской государственности.

«Наследники» тиранов на престоле, продолжая линию на укрепление государственной власти и «державности», вместе с тем не решались, да и не могли уже это делать прежними методами. В России наступало время «мягкой» либерализации и «оттепели». В этих условиях одни «великодер­жавные наследники» (Б. Годунов, Александр II, Николай II, Н. Хрущев, Ю. Андропов, М. Горбачев) искренне стремились к «обновлению» страны, к улучшению условий жизни населения, но делали это на прежних основаниях, обрекая все свои благие намерения на неудачу. Другие (Федор Иоаннович, Василий Шуйский, Александр III, Л. Брежнев, К. Черненко), «чувствуя» опасность перемен, возвращали страну назад, демонстрируя в лучшем случае социальный консерватизм, а в худшем – политическое безволие и бессилие.

Паралич государственной власти сопровождался коррупцией, падением нравственности на всех этажах социальной иерархии, маразмом «державности», связанным с непомерными внешнеполитическими амбициями, дискредитацией самой власти. Не только общество в целом отказывало ей в поддержке, но и те социальные группы, интересы которых, как казалось власти, она выражает: в 1603–1613 гг. – служилое сословие; в 1917 г. – дворянство и буржуазия; в 1991 г. – рабочий класс.

Отчужденность общества и государственной власти, достигающая своего предела накануне кризиса российской государственности, во многом объясняет и то равнодушие, с которым российское общество воспринимает падение политических режимов, и ту способность русских людей отвернуться от власти в трудную для нее минуту, и ту их готовность проявить себя самым неожиданным и радикальным образом на крутых поворотах истории. Так было и в начале ХVII века, и во время свержения самодержавия в России, и в период крушения коммунистического режима в СССР.

Как показывает исторический опыт, в тех странах, где государство контролировалось гражданским обществом, развитие шло по наиболее эффективному пути, и политические режимы оказывались наиболее стабильными, потому что при всех кризисах государственная власть могла надежно опереться на социальный фундамент в виде этого общества.

Еще один парадокс государственной власти связан с проведением в России реформ «сверху». Суть его выражена в расхожем современном афоризме: «Хотели как лучше, получилось как всегда».

История России – это непрерывный процесс реформ, революций и перестроек, неизменно сопровождавшихcя контрреформами и контрреволюциями. Эту «вечную стройку» в России, как правило, объясняют теорией «догоняющего развития», идеалы и ориентиры которого или задавались ушедшими вперед в технико-технологическом отношении странами Запада, или идеально сконструированными моделями желаемого устройства общества. Провал же очередных реформаторских усилий обычно связывали с деятельностью реакционеров, консерваторов или догматиков.

В эпоху реформации всегда есть открытые противники преобразований, однако результаты реформ зависят прежде всего от реакции на них со стороны управляемых, до поры до времени «безмолвствующего» большинства.

Реформы в России задумывались и проводились «сверху» в специфических условиях, которая в современной литературе получила название социокультурного раскола. Реформаторская элита с инновационным типом культуры, в основе которого – критический целерациональный, технократический стиль мышления, была больше озабочена целями развития и его организационными формами, чем ценностными ориентациями людей. Ей казалось, что посредством административного воздействия на сложившуюся ситуацию достаточно человека поставить в особые организационные условия, чтобы он вынуждено или с сознанием необходимости, изменив свои жизненные установки, стал решать новые задачи.

Для большинства русских людей присущ ценностно-рациональный стиль мышления и поведения, для них важны не столько цели и результаты, сколько смысл преобразований. В иерархии ценностей русского человека ведущее место отводится справедливости, трактуемой в нравственно-урав­нительном смысле; спокойной совести и душевной гармонии; свободе, понимаемой как возможности быть хозяином самому себе. В этой иерархии далеко не первое мест принадлежит труду, который в производственной этике человека рассматривается как обязанность и повинность.

Поэтому попытки трансформировать основы экономической, социальной и политической жизни России без изменения культуры, как духовного кода жизнедеятельности подавляющего большинства ее населения, приводили к социокультурному отторжению реформ, по мере того как они создавали ситуацию фрустрации или дискомфорта. Это сопровождалось кризисом государственной власти и заканчивалось контрреформами «сверху» или революциям «снизу».

Котрреформы были реакцией правительства в условиях пассивного общественного противодействия на результаты преобразований и попыткой, чаще всего стихийной, привести их цели и средства в соответствие с социокультурной средой. Превращение реформ в представлении субъектов в негативную ценность и активное сопротивление этой среды всяким инновациям приводило к иному варианту развития: реформы – революция; революция – контрреволюция.

Ощущение внутреннего «нелада», смутная тоска о лучшей доли России постоянно толкали государственную власть, охваченную «демоном» державности и порывом политической воли, к реформаторству, замешанному на насилии и утопии. Реформаторский «безудерж», отсутствие чувства меры и формы преобразований губили самые разумные начинания.

Опыт реформ в России и других странах свидетельствует о том, что для успешного их проведения требуется соблюдение, по крайней мере, двух условий.

Во-первых, реформы должны соответствовать социокультурному пространству, в котором они осуществляются, то есть быть санкционированы ментальностью различных социальных групп и культурными архетипами индивидов. Если инновации не воспринимаются как необходимое и конструктивное, не вызывают положительных эмоций, а, наоборот, провоцируют массовое дискомфортное состояние, то это может вызвать всплеск социальной агрессивности у определенной части населения, стремление возвратиться к привычному порядку вещей или, наоборот, все «разрушить до основания, а затем. »

Во-вторых, реформы могут успешно проводиться только легитимной государственной властью, которая в состоянии согласовать ценностные ориентации различных групп населения по поводу целей и средств преобразований и не допустить перерастания социокультурных противоречий раскола в необратимый процесс социально-политической дезорганизации.

Эти два условия проведения реформ тесно связаны между собой, поскольку речь идет прежде всего о ценностном обосновании социальных инноваций и реформаторской деятельности самой государственной власти.

Легитимность и делегитимация государственной

Государственную власть можно рассматривать как способ управления общественными процессами с помощью общеобязательных средств регламентации правил и норм социального взаимодействия и поведения. Существует две модели государственной власти: 1) авторитарно-властного господства и 2) авторитетно-властного полномочия. В первой модели доминируют механизмы принуждения и насилия, во второй – убеждения и влияния.

Государственная власть в выполнении своих функций может основываться на силе или легитимности. В первом случае «управляющие» стремятся реализовать принятые решения вопреки желанию «управляемых», во втором, наоборот, – опираясь на их добровольное согласие или даже солидарность. Государственная власть не может долгое время опираться на силу: «штыки хороши всем, кроме одного, – на них нельзя сидеть» (Ш. Талейран). Такая власть не может быть в длительной перспективе социально-эффективной, ибо «управляемые» внутренне не расположены к реализации принятых властью решений.

Поэтому государственная власть, чтобы быть успешной, должна быть прежде всего легитимной. Легитимность государственной власти часто отождествляют с ее юридически-правовой законностью. Однако это свидетельствует не о легитимности, а ее легальности. Власть легитимна в том случае, если «управляемые» признают за ней право управлять, вообще, и именно так, как это делается в данный момент.

Легитимация государственной власти представляет собой взаимообусловленный процесс, с одной стороны, «самооправдания» и рационального обоснования собственной власти со стороны «управляющих», с другой, – «оправдания» и признания этой власти со стороны «управляемых».

Государственная власть, обладая символическим капиталом, может формировать в нормативно-ценностном пространстве общества такие конструкты когнитивного и ценностного содержания, усвоение которых изменяет внутренний мир людей и задает определенные стереотипы восприятия социальной действительности. Государственная власть тем самым обеспечивает в обществе необходимый уровень «логического и морального конформизма» и создает легитимизирующие структуры массового сознания, которые П. Бурдье называет «духами государства».

Однако эти конструкты значимы лишь для тех, кто предрасположен к их восприятию, а эта предрасположенность заключена не только в рефлексирующем сознании, но и в культурных архетипах. Поэтому в процессе легитимации происходит непосредственное согласование между внедренными извне ментальными структурами и неосознаваемыми духовными «кодами» жизнедеятельности людей.

Эти «коды» представляют собой социокультурные доминанты поведения людей в любых обстоятельствах, в том числе и катастрофических, и являются своеобразным выражением «на уровне культуры народа исторических судеб страны, как некое единство характера исторических задач и способов их решения, закрепившихся в народном сознании, в культурных стереотипах» (И. Пантин).

Легитимность государственной власти не может носить всеобщего характера, поскольку в обществе всегда есть социальные группы, которые негативно относятся к ней и ее политике.

Кризис легитимности государственной власти начинается тогда, когда происходит резкое сокращение легитимирующего ее бытие социокультурного пространства. Это происходит тогда, когда нарушаются когнитивные и ценностные механизмы «самооправдания» государственной власти и ее «оправдания» со стороны большинства «управляемых».

Кризис легитимности государственной власти в России, с одной стороны, связан с тем, что происходила или утрата национально-государствен­ной идеи, или эта идея переставала выполнять присущие ей функции: 1) быть социально-интегрирующим фактором, задавая единое нормативно-ценностное пространство бытия российского социума; 2) служить апологией существующего политического режима и социального порядка; 3) формулировать консолидирующие цели «общего дела».

С другой стороны, кризис обусловливался падением социальной эффективности государственной политики, которая переставала соответствовать ожиданиям и надеждам различных социальных групп российского общества.

Легитимность государственной власти

в эпоху Московского царства

На рубеже ХVI–XVII вв. кризис российской государственности был вызван не только стихийными бедствиям: голодом, эпидемией чумы – они являлись частыми гостями в истории России. Кризис был следствием реформ, опричного террора, длительных и неудачных войн в царствование Ивана Грозного, которые разорили страну и создали конфликтогенную ситуацию в обществе, завершившуюся «великой смутой».

На уровне культурного архетипа и ментальности русских людей того времени государственная власть перестала соответствовать своему «образу». Для русского архетипа (на уровне бессознательного) характерным была фетишизация власти, порождавшая этатизм, причем не в западном, а в восточно-деспотическом смысле. Этатизм основывался на том, что государственная власть иррационально воспринималась как главный стержень всей общественной жизни. Это восприятие складывалось на основе эксплуатации патриархальной идеи отношения человека и власти как отношения детей и родителей, подразумевающего «хорошее», «отеческое» и справедливое правление доброго «хозяина-отца». Основу русского этатизма составляла также психология мещанского рабства, «холопства», порождавшаяся боязнью хаоса и воли как анархии и разбоя.

В ХVI в. государственная власть в России отождествлялось с царем, причем русский этатизм всегда ставил власть выше закона. Это формировало у русского человека такую установку, как неверие в закон в качестве воплощения справедливости и эффективного средства борьбы со злом.

Характерной чертой культурного архетипа русского человека является ориентация на авторитет, в отношении к которому в архетипе сложились две тенденции. С одной стороны, это – вера в авторитет, часто наделяемый харизматическими чертами, и соответственно, ожидание от него «чуда», сопровождаемое постоянной готовностью подчиняться авторитету. С другой стороны, это – представление о том, сам авторитет должен служить «общему делу», национально-государственной идее. Отсюда русский культурный архетип ориентирован на контроль авторитета через постоянное соотнесение его деятельности с общей идеей, которая сообща переживается людьми. Если эта деятельность идет вразрез с этими переживаниями, то авторитет лидера падает, и его, как правило, свергают, а иногда и жестоко с ним расправляются.

В русской ментальности (на уровне обыденного сознания) государство рассматривалось как большая семья. Отсюда понимание общенародного единства как духовного родства и стремление русского человека заменить бездушные правовые нормы нравственными ценностями.

Русская ментальность в качестве идеала государственной власти санкционирует в первую очередь власть единоличную (ответственную), сильную (авторитетную) и справедливую (нравственную), и эти атрибуты власти являются необходимыми условиями ее легитимации.

Государственная власть представляется единой и неделимой, независимой от капризов толпы, связанной с народом не бумажной казуистикой схоластической законности, а живым повседневным опытом соборного единения.

В русской ментальности власть возможна лишь при народном признании и своей подчиненности народной вере, народному духу, а также той высшей силе – Правде, из которой вытекает ее нравственный идеал. Только такая власть может обеспечить ту высшую цель, ради которой она существует: осуществить на Земле высший нравственный идеал справедливости.

При этом власть должна быть единоличной, ибо лишь такая власть может быть ответственной. Власть должна быть сильной, что должно проявляться прежде всего в ее духовно-государственном авторитете. Сила власти – не «в крике и суете, не в похвальбе и терроре», она состоит «в ее способности звать не грозя и встречать верный отклик в народе».

Это позволяет сделать вывод о том, что «образ» власти, который сформировался в массовом сознании в XVI веке был ориентирован в первую очередь на умеренный авторитарный идеал, который в России всегда сочетался с извращенным коллективным демократизмом охлократического толка.

В конце XVI века государственная власть в России уже явно не соответствовала этому идеалу: она не была ни единолично-ответственной, ни авторитетно-сильной, ни справедливо-нравственной. Это и послужило одним из фактором ее делегитимации.

Другим фактором делегитимации в то время стал кризис национально-государственной идеи, основанной на провиденциалистских представлениях о природе государственной власти. Эта идея базировалась на принципах «служения государю» и ксенофобии по отношению прежде всего к Западу.

Большую роль в обосновании единоличной власти («самодержавства») в России играла легенда о «Мономаховом венце», оформленная в первой четверти XVI века в «Сказании о князьях владимирских». В нем повествуется о происхождении русских князей от Августа-кесаря (римского императора Августа, «наместника бога на земле») и получении из Византии регалий русских государей – в первую очередь «венца (шапки) Мономаха» – главного символа великокняжеской власти. Тем самым в «Сказании» подчеркивалась божественная природа власти, утверждалось высокое происхождение русских князей и древность владения им царским венцом. Эта легенда, получившая широкое распространение и использовавшаяся в дипломатической переписке, служила основой «самооправдания» самодержавной власти в России.

Осуществляя реформы в стране и проводя опричнину, Иван Грозный заботился прежде всего об укреплении своей самодержавно-деспотической власти. Он был убежден, что нравственный и христианский долг его подданных – служение царю. На обоснование этого принципа и был направлен весь интеллектуальный потенциал самодержца, считавший своих подданных холопами (рабами), которых государь «волен казнить или жаловать».

Подданные, по мнению царя, были даны ему в «работу» (рабство) самим богом. Тем самым выстраивалась четкая схема служения: царь служит богу, а подданные служат царю, «гроза-царь» должен править единовластно, опираясь на «Правду-истину». Для провиденциалистской ментальности принцип «служения государю», освященный «божественным замыслом», являлся одним из факторов легитимации самодержавной власти. В этой ментальности самодержец отождествлялся с обезличенной волей божьей, он – сама истина, правда, противополагаемая живым реальным людям, в особенности греховным «богатинам», окружавшим трон.

В качестве фактора легитимации государственной власти в ХVI веке широко использовался популизм, основанный на демагогии. Иван Грозный, например, умело создавал впечатление, что террор в стране направлен только против «верхов», к которым низы, разумеется, не питали добрых чувств и социальных симпатий. Так, в обращении к московскому посаду при учреждении опричнины царь во всех бедах обвинил бояр, уличая их в многочисленных изменах.

В массовом сознании гибель рядовых людей оставалась незамеченной, зато отдельные опальные фигуры из окружения царя кончали жизнь на плахе при огромном стечении народа, сгоняемого опричниками посмотреть на казнь «изменников-злодеев». Такой политический прием позволял списать самые страшные злодеяния на дурных советников из окружения царя, которых массовое сознание превращало из слуг деспота в его «злых гениев».

Иван Грозный попытался создать царство-монастырь во главе с царем-игуменом, но внес в эту идею (вырванную из византийского контекста) свою необузданную «дикую» волю, и вышла опричнина.

Ставка на террор, на силу является симптомом кризиса легитимности государственной власти. Опричнина вместо укрепления самодержавия, на что надеялся царь, расшатала его основы. «Бесоподобные слуги», сознательно уподобляясь силам «кромешной тьмы» (черные одежды, метлы, собачьи головы), совершали зверские массовые погромы и грабежи населения. Первый в истории России царь своей политикой дискредитировал идею помазанника Божьего. Все это сопровождалось моральным разложением, которое «как наводнение разлилось в высших и низших слоях», и в этом, например, С.М.Соловьев усматривал основную причину смуты начала XVII века.

Деспотический режим, утвердившийся в России в эпоху Ивана Грозного, не пережил своего создателя. Новое государство династии Романовых требовало новой морали, поэтому «благочестие» царей Михаила, Алексея и Федора резко контрастировало с поведением «Грозного царя». Преемники его, унаследовав необъятную власть, не решились сохранить ее при помощи террора: этот образ политических действий оказался скомпроментированным, против него протестовало нравственное чувство всех слоев русского общества.

В начале XVII в. царская власть оказалась десакрализированной: четкая схема «служения» богу была нарушена, поскольку на русском престоле оказались не «богом избранные» Борис Годунов, Василий Шуйский, не говоря уже о самозванцах. Отсутствие богоизбранности делало их не настоящими государями, а «самовластцами», повиноваться которым было безнравственным.

Вот почему при избрании Михаила Романова на русский престол в документах особо подчеркивалось восстановление богоизбранности царя формулой: «по изволению божию». Наряду с «богоизбранностью» и «наследственностью» в это время появляется еще один фактор легитимации царской власти: «народоизбранность» («по избранию всех чинов людей»).

Все эти три принципа обусловили появившуюся в XVII в. мысль о непосредственной связи народа в целом и каждого подданного в отдельности со своим государем. Эта связь, носившая не столько религиозный, сколько светский характер, обусловила трактовку служения государю уже не как христианский долг, а как обязанность перед царем.

В качестве одного из факторов легитимации самодержавной власти в России в период становления российской государственности использовалась теория «Москва – третий Рим». Согласно этой теории преемницей «ветхого» христианского Рима, впавшего в грех католичества и посему погибшего, стала православная Византия («второй Рим»). После падения Византии в 1453 г. ее единственной наследницей становится Московская Русь («третий Рим»).

В ментальности русского общества Москва оставалась по существу последним «православным царством», «святой землей», где еще сохранилась истинная Вера. Московская Русь становится «Святой Русью», последним ее оплотом. Исходя из этого, перед Московской Русью впервые на уровне национально-государственной идеи была поставлена задача всемирно-исторической миссии спасения, возрождения и распространения по всему миру православия.

Большую роль в религиозной и этнической идентификации русских людей сыграла мифологема, которую по аналогии иногда называют «Москва – второй Иерусалим», или «Святая Русь – новая Палестина». Эта мифологема не получила однозначного оформления в официальных документах, однако явственно прослеживается в становлении самого понятия «Святая Русь» и в народном сознании в процессе слияния признаков русской этничности и конфессиональной идентичности.

В русской ментальности понятия «русский» и «православный» становятся синонимами. Русские люди начинают ощущать себя в роли «последних христиан» с осознанием своей особой миссии во всемирном возрождении православия. Широко стали распространятся мнения, что Христос был русским, что «святая земля»(царство Правды) находится где-то в России.

Признание особой миссии «Святой Руси» сопровождалось в XVI-XVII вв. культурным изоляционизмом, порой принимавшим откровенно ксенофобские формы и прежде всего по отношению к Западу. В основе этого лежал антагонизм между православием и католичеством, особенно после отторжения Римским престолом западнорусской православной митрополии по Брестской унии 1596 г.

В то же время «Святая Русь» не чуралась общения с мусульманами и язычниками, преследуя цель обращения их в истинную веру, но отношения с христианами-католиками, отступниками от истинной веры, считались особенно греховными.

В конце XVII века в России вновь обнаружился кризис легитимности государственной власти. Окончательное закрепощение крестьян, усиление мобилизационного характера развития общества, вызванного постоянными войнами России с Речью Посполитой и Швецией, Крымским ханством и Турцией, религиозный раскол создали в стране напряженную социальную ситуацию. Проводимая государственной властью внутренняя политика оказалась социально не эффективной. По стране прокатился «бунт Стеньки Разина» как агрессивная охлократическая реакция казачества, крестьянства, городского плебса, старообрядцев на эту политику.

Российская государственность, не предлагая российскому социуму «общего дела», утратила к этому времени национально-государственную идею. Церковная реформа, которая вводила культовые новшества, впервые проводилась не на основе решения поместного собора, а по личной инициативе патриарха Никона и вначале при поддержке царя Алексея Михайловича. Это наносило удар по соборности церкви, вело к установлению в ней единовластия, претендующего на подчинение государства церкви. Поэтому следствием этой реформы стал церковный раскол, вызвавший, с одной стороны, конфликт между церковью и государством, а с другой, – между государством и значительным социальным слоем старообрядцев.

В это время наблюдается также кризис особого уклада жизни московского царства, основанного на восточно-бюрократическом централизме и насилии как основном способе государственного управления и взаимодействия различных социальных групп. Для этого уклада характерным было презрительное отношение ко всякой производительной деятельности, неприятие этической легитимизации торговли и купечества. Большую роль в этом сыграла победа иосифлян над нестяжателями, утвердившая в православной культуре московской субцивилизации идеал повиновения и покаяния и вытеснившая положительный идеал созидания Нила Сорского. В рамках этого идеала отношение к физическому труду, который рассматривался в качестве обязательной предпосылки «умного делания», было близким к идеологическим постулатам западной ветви христианства с ее принципом – «молись и работай».

В Европе к этому времени в цивилизационном развитии произошли кардинальные перемены, связанные с резкой трансформацией универсального нормативно-ценностного порядка. «Национализация» церкви государством и религиозная реформация привели к тому, что «единой и единственной матрицей европейской цивилизации» как результатом социального компромисса стали утилитаризм и либерализм.

Кроме того, цивилизационный сдвиг в Западной Европе был связан с переходом от эволюционного пути развития к инновационному. Этот путь характеризуется сознательным вмешательством людей в общественные процессы путем культивирования таких интенсивных факторов социально-экономического развития, как наука и техника. Активизация этих факторов в условиях господства частной собственности, формирования гражданского общества привела к мощному технико-технологическому рывку западноевропейской цивилизации.

Для того чтобы перейти на инновационный путь развития, необходимо было особое духовное состояние, становление трудовой этики, превращающей труд из бытовой нормы в одну из главных духовных ценностей культуры. Такая этика сформировалась в рамках протестантизма, благодаря которому труд вошел в систему главных ценностей европейской цивилизации, что заложило основы «духа капитализма» в Европе.

Россия к концу XVII века, втягиваясь в сферу международных отношений, все острее, особенно в период войн, ощущала свое технико-экономическое и военно-политическое отставание от развитых стран Запада.

Кризис легитимности государственной власти в России в конце XVII века сделал, с одной стороны, настоятельно необходимой разработку новой национально-государственной идеи; с другой, – обусловил кардинальное изменение целей и задач внутренней и внешней политики; с третьей, – привел к трансформации нормативно-ценностного пространства российского общества и прежде всего ментальности «безмолвствующего большинства».

Легитимность государственной власти

В ХYIII веке в России по мере формирования имперской субцивилизация, стала складываться новая система ценностных ориентаций. На смену религиозной, преимущественно традиционалистской ментальности, основу которой составляло «служениие государю», пришли новые светские принципы, и главный среди них – «служение Отечеству» как основа национально-культурной идентификации.

Этот ментальный перелом вначале произошел в сознании столичного дворянства и армии, а к концу третьей четверти XVIII века захватил весь элитарный слой российского общества. К середине XIX века смена ценностных ориентаций произошла в среде городского мещанства, а к началу XX столетия этот процесс стал более или менее различим и в крестьянской, наиболее консервативной социальной среде.

Идея добровольного и инициативного «служения Отечеству» легла в основу национально-государственной идеологии петровского и послепетровского времени и в различных модификациях просуществовали почти до конца XX века.

Национальным символом, предметом сакрализации, лежащим в основе всей системы ценностных ориентаций россиян, стало государство. Российская государственность превратилась в предмет нового культа, заметно потеснив при этом христианство, поставив религиозные ценности на службу государственным интересам. Для того чтобы «быть русским», теперь уже было недостаточным одного православного вероисповедания, надлежало еще проявить себя «слугой Отечества». Государство в свою очередь стало активно пропагандировать и распространять идеи государственного патернализма, взяв на себя функции опеки и попечительства по отношению к народу.

Принцип «служения Отечеству» во имя «общего блага» составил основу национально-государственной идеи петровской эпохи, способствовавшей утверждению светского мировоззрения и активно-деятельностного образа жизни.

В русле этой идеи внимание акцентировалось не на божественном, а на естественном происхождении верховной власти. При этом предпринималась попытка, с одной стороны, обосновать русский абсолютизма с его идеей регулярного государства, используя западноевропейскую концепцию общественного договора. С другой, – четко прослеживалось традиционное намерение верховной власти расширить свои права и уменьшить права подданных.

Первоначально всячески подчеркивалась мысль, что государь не отождествляется с государством, что он сам, как «сын Отечества», является его слугой. Однако постепенно взгляды Петра I на службу претерпевали серьезную эволюцию: из «сына Отечества» царь превращается в «отца Отечества», приняв в 1721 году этот титул, бывший в свое время почетным званием римских императоров. Соответственно изменилось отношение «отца Отечества» к своим подданным – «детям»: «Наш народ яко дети, неучения ради, которые никогда за азбуку не примутся, когда от мастера не приневолени бывают. »

Важную роль в «самооправдании» абсолютизма в России играла идеология регулярного государства, включавшая две идеи: а) идею «политичного» государства – урегулированного, правильно организованного, отвечающего европейскому уровню и б) идею «политичного» человека – светского, деятельного. «Политичность» становится своего рода новым светским «чином» и этикетом, определяющим деятельность государственной власти и «слуг Отечества». Однако по сравнению со средневековым чином, сковывавшим инициативу и лишавшим человека возможности самовыражения в обществе, новый этикет требовал от человека развития и проявления своих личных качеств, талантов и знаний.

Большую роль в легитимации и, соответственно, укреплении абсолютизма в России сыграла «Табель о рангах», которая давала возможность широкому кругу подданных, благодаря личным заслугам перед государством, «выйти в люди» и войти в состав «благородного, служилого сословия.

Петровская ломка, преобразовавшая национально-государственную идею, отковала и новое государство – «полицейское», бюрократически заботливое ко всем сторонам не только общественной, но и частной жизни людей.

Полицеизм – это замысел построить и «регулярно сочинить» всю жизнь народа и страны, а также жизнь каждого отдельного обывателя ради его собственной и ради «общей пользы» и «общего блага». «Полицейский» пафос есть пафос учредительный и попечительный. И учредить полагается не меньше, чем всеобщее благоденствие и благополучие, даже попросту «блаженство» (Г. Флоровский).

Наряду с переходом от «военно-национального» государства к «полицейско-бюрократическому» в эпоху Петра I прочно утвердилась вера в возможность достижения прогресса путем насилия, сохранившая свое значение вплоть до конца XX века.

Полицеизм и основанный на нем государственный патернализм стали стержнем всей последующей внутренней политики государственной власти в России, делая ее в конечном счете социально неэффективной.

Это связано с тем, что «заботливые правители ослабляют и парализуют самостоятельную энергию частных лиц, приучают общество к пассивному выжиданию и восприятию внешних мер, вносят однообразие в проявление общественной и умственной деятельности и этим подрывают для будущего жизненные силы нации и государства» (В. Гумбольд).

Кроме того, полицейское государство в конечном счете всегда приводит к анархии, «поскольку ни правопорядок, ни государственный строй не могут быть долговечными, если они не находят себе опоры в общественном правосознании» (Б. Кистяковский).

Разорвать порочный круг «полицеизма» не удалось ни просвещенному абсолютизму Екатерины I, ни социально-политическому реформизму Александра II. Полицейское государство сохраняло свои очертания и при Николае «Кровавом», а в советскую эпоху стало основой установления тоталитарного режима.

Это в длительной исторической перспективе обрекало государственную власть в массовой ментальности на перманентную делегитимацию.

Вместе с тем надо отметить, что полицеизм в России – не столько внешняя, сколько внутренняя реальность, не столько строй, сколько стиль жизни; это – не только политическая теория, разработанная государством но и социально-психологическая установка населения. Встречные потоки административно-нормативной регуляции «всепоглощающего государства» и социокультурного «подданнического оппортунизма» создали уникальную социально-политическую ситуацию, где «Отец отечества», деспот вынужден заботиться о своих «неразумных детях», жертвах, а последние хотя и не могут терпеть своего «родителя-тирана», но и прожить без него не в силах.

Такая ситуация не может быть создана только с помощью насилия со стороны государственной власти, нужна определенная духовная солидарность человека и государственности, в возникновении которой большую роль играют как национально-государственная идея, так и культурные архетипы.

В начале ХVIII века были преодолены ксенофобия и самоизоляция, произошел «большой» поворот к Западу. Россия, с одной стороны, устремилась навстречу европейской цивилизации, а с другой, – стала проявлять повышенную активность в распространении благ «просвещенного европеизма» на все близлежащие народы и очень гордилась ролью «европейца» по отношению к странам Востока.

Петр I пытался реализовать грандиозный проект выхода России на просторы мировых океанов. Для этого Россия, по мнению великого реформатора, «революционера на троне», должна была выйти из изоляции, и овладев культурным богатством не только Запада, но и Востока, войти в «шестерку» тогдашних великих европейских держав (Испания, Великобритания, Франция, Монархия Габсбургов, Нидерланды, Османская империя).

Реформы Петра I в определенной мере можно рассматривать как попытку «вестернизации» России, в результате которой произошел наиболее радикальный разрыв государства со своим прошлым. Это привело к тому, что государственная власть в России стала проводить такую политику, ориентируясь на европейские институты и ценности, которая, однако, под влиянием социокультурной среды превращалась в нечто иное, непредсказуемое и в дальнейшей перспективе часто роковое для судеб самой государственности.

Культурный архетип этой среды был настолько сильным и устойчивым, что попытка включить «русско-азиатское своеобразие» в Европу закончилось тем, что петровская «вестернизация» по целям и форме стала глубочайшей «антивестернизацией» по сути, а «революционер» и «запад­ник» Петр I оказался охранителем и традиционалистом.

Петр I поставил задачу: повести авторитарно-православную Россию по пути либерально-христианского Запада, но традиционно внес в это дело «дикую» волю, деспотизм и произвол, и только смерть его спасла страну от полного опустошения.

Более того, такие сущностные новации европейской цивилизации, как, например, договорно-правовой тип общественного устройства (сословно-классовый компромисс), права человека и парламентаризм, остались вообще не востребованными российской государственностью. Предметом «европеизации» России были по преимуществу социально-престижные формы политико-административной. судебной, военной, образовательной и особенно художественной культуры и новейшие технологии промышленного производства, в первую очередь военного.

Во всем остальном «европеизациия» страны на всем протяжении ХVIII века проходила под знаком имитационного, игрового, подражательного начала, а не воспроизводства сущностных институтов Запада.

Поэтому российское «европеизированное» общество во всех своих социально-престижных проявлениях было весьма театрализованным: люди постоянно чувствовали себя на сцене «театра Истории». В элитарном слое сложилась своеобразная культура «театрального жеста», связанная с маскарадностью, аффективностью, имперским лицедейством.

Легкость, с которой совершались многочисленные дворцовые перевороты в XVIII веке, в ходе которых впервые на русском престоле оказались женщины, малолетние дети, появились многочисленные самозванцы, только подчеркивала «маскарадность» этого имперского «лицедейства», лишенного глубокой легитимной укорененности в сознании даже наиболее европеизированной части аристократии.

Лишь позже, в середине ХIХ века, в ходе полемики между «западниками» и «славянофилами» у незначительного слоя русской интеллигенции стала формироваться система либеральных взглядов, что и предопределило его драматическую судьбу. Российская интеллигенция, «европеизированная» по своим социально-ценностным ориентациям, была окружена чуждым Западу культурным миром, в котором преобладали «слободские» (маргинальные) и «вечевые» (охлократические) установки массовой ментальности.

В связи с этим надо отметить, что одним из важнейших последствий петровских преобразований, основанных прежде всего на насилии, было возникновение дихотомии двух субкультур: дивергентной («почвен­нической») и конвергентной («западнической»).

Носителями первой субкультуры были в основном «безмолвствующее» большинство. Носителями другой – европеизированные верхи страны. Причем народ, в отличие от верхов, быстро переориентировавшихся в ХYIII веке на новоевропейский тип культуры, долго хранил культурные традиции допетровской старины.

Социокультурный раскол, произошедший в ХVIII столетии, сделался в последствии одним из мощных факторов делегитимации государственной власти в России, особенно в период ее активной реформации.

В «золотой век» Екатерины II Россия окончательно утвердилась в ранге великой державы, авторитет и притязания которой особенно увеличились в первой половине XIX столетия, после разгрома армии Наполеона.

Под влиянием идей французского Просвещения произошла серьезная трансформация государственности многих европейских стран, где стала складываться новая национально-государственная идея, соответствующая «духу времени», носителем которой выступила буржуазия, заявившая о своих претензиях на власть.

В качестве идеологической подготовки этой борьбы буржуазия развернула острейшую критику всех институтов феодального строя с точки зрения «естественных», прирожденных прав любого человека – его свободы и равенства.

В России, где феодально-крепостнические отношения имели еще прочную опору, наиболее дальновидные государственные деятели стали понимать необходимость ликвидации наиболее устаревших атрибутов этого строя, используя при этом умеренные идеи французского Просвещения.

Екатерина II, стремясь к укреплению абсолютной монархии, также осознавала необходимость преобразований не только в качестве практической задачи, но и в плане теоретического их обоснования. С помощью просветительских идей она пыталась обосновать абсолютную монархию в России в качестве наилучшего способа самоорганизации российского общества.

Идя на компромисс с «просветителями», Екатерина II вместе с тем полностью игнорировала их теорию «естественного права» и связанную с ней концепцию происхождения государства как акта «общественного договора» о разделении функций между членами общества. Императрица это мотивировала тем, что в крепостнической России взаимные обязательства государства и подданных не могут быть воплощены в жизнь, и поэтому государство в лице абсолютного монарха не может иметь каких-либо обязательств по отношению к обществу.

По мысли Екатерины II, основной способ самоорганизации российского общества – это разработка идеальной системы законов. «Правильно» составленные законы являются гарантией четкой деятельности государственной власти, делающей достижимым «блаженство каждого и всех». «Правильными» же законами общество может одарить только «просвещен­ный монарх».

Тем самым Екатерина II, сохранив петровскую идею «общего блага», включила ее в концепцию «просвещенного абсолютизма». В этой концепции «общее благо» выступает в качестве цели самоорганизации общества, а «просвещенный абсолютизм» – средства ее достижения.

Ссылаясь на историческую судьбу России, императрица вывела ее фундаментальный закон – неизбежность монархического устройства российского государства. При этом монарх наделяется «вечным правом» быть «источником всякой государственной власти». В этом взгляды Екатерины II также совпадают со взглядами Петра I.

«Просвещенный монарх», наделенный неограниченной верховной властью, издает «наилучшие законы» и направляет все другие органы государственной власти к «получению самого большого ото всех добра».

Основные идеи «просвещенного абсолютизма» в России были изложены в «Наказе» Уложенной комиссии. Хотя этот «Наказ», как идейно-политическая основа модернизации России на принципах «просвещенного абсолютизма», содержал изрядную долю пустой фразеологии, он широко использовался государственной властью в процессе ее легитимации.

Одним из факторов легитимации политики «просвещенного абсолютизма» был пересмотр устаревшего российского кодекса законов, Соборного Уложения 1649 года. Работе над новым законодательством Екатериной II был придан всероссийский размах. С невероятной пышностью и шумихой это мероприятие было поставлено в центр внутриполитической жизни страны. Центром законодательной этой работы стала Уложенная комиссия, депутаты которой выбирались от всей страны, от всех сословий.

Процедура выборов депутатов предусматривала составление письменных наказов от их избирателей, «дабы лучше, как писала императрица, нам узнать было можно нужды и чувствительные недостатки нашего народа». На торжественном открытии комиссии летом 1767 года депутатам был зачитан екатерининский «Наказ комиссии». После чего депутаты преподнесли императрице титул «Великой и Премудрой Матери Отечества». В торжественной обстановке лести и лицемерия «скромная» государыня приняла лишь титул «Матери Отечества». Тем самым Екатерина II, оказавшаяся на троне в результате дворцового переворота, добилась легитимации своей власти, по крайней мере в высших слоях российского общества.

Ознакомившись с «состоянием умов» и политическими настроениями в России в ходе работы Уложенной комиссии, Екатерина II искала лишь подходящий повод к ее роспуску, тем более, что в самой комиссии все явственнее проявлялись антикрепостнические настроения. Вскоре случай подвернулся: началась русско-турецкая война и комиссия была «временно» распущена.

Одним из факторов легитимации «просвещенного абсолютизма» была инициируемая императрицей «либерализация» издательского дела, в ходе которой частной инициативе в нем предоставлялась полная свобода. Более того, сама Екатерина II решила разоблачать пороки российского общества, неся «свет разума» в народные массы. Ею был основан сатирический журнал «Всякая всячина», а сама императрица выступила в роли писателя-сатирика.

Пытаясь укрепить абсолютную монархию таким путем, императрица «играла с огнем»: в ряде сатирических журналов, в частности, издаваемых Н.Новиковым, была развернута с морально-нравственных позиций острейшая критика крепостничества.

Еще одним фактором легитимации «просвещенного абсолютизма» была организация Вольного Экономического общества и объявление им конкурса сочинений на тему: «Что полезнее для общества, – чтоб крестьянин имел в собственность землю или токма движимые имения, сколь далеко его права на то или другое имение простираться должны?». На теоретическом уровне был предпринят еще один шаг «европеизации» России.

Стремясь укрепить абсолютную власть и придать ей легитимный характер, Екатерина II своими актами «просвещенного абсолютизма» вольно или невольно трансформировала общественное мнение в сторону критического отношения к крепостническим порядкам.

В социально-экономическом плане феодально-крепостническое российское общество в эпоху Екатерины стояло на пороге кризиса: несколько лет в стране бушевало пламя крестьянской войны под руководством Е.Пугачева; внутренняя политика оказалась малоэффективной, все острее чувствовалось отставание от передовых европейских государств; насилие особенно по отношению к крестьянам было закреплено юридической практикой екатерининского законодательства (помещики получили право без суда и следствия ссылать крестьян в Сибирь, процветали телесные наказания).

Кризису в российском обществе всегда предшествовал кризис легитимности государственной власти. В эпоху Екатерины II он проявился в отказе от идей «просвещенного абсолютизма», от «заигрывания» с Западом. Начиная с Екатерины II, в национально-государственной идее наблюдается своеобразная инверсия: в ней то усиливаются «либеральные», то «консерватив­ные» элементы. Она то задает ориентиры на Запад, акцентируя внимание на «вестернизации», то «возвращается» в Азию под видом «возрождения русской национальной самобытности», апологии «почвы и духа».

Это нашло отражение в соответствующем символическом выражении, например, в архитектуре: Екатерина II, да и Александр I отмечали свои победы триумфальными арками, стелами и памятниками античной стилистики, Николай I вернулся к практике московских царей – «публикации» общего духа национально-государственной идеи в «намекающей» символике храмов. Александр II решился на отмену крепостного права и проведение европейски ориентированных реформ, его сын Александр III отпустил «боярскую» бороду, переодел армию в «малороссийские» казачьи «свитки» и барашковые папахи, однако гвардии и дворцовому персоналу оставил униформу европейского образца.

Кризис феодально-крепостнической системы в России протекал в условиях усиления консервативных начал в национально-государственной идее, внешней и внутренней политике. «Большой поворот» к Западу, который был осуществлен в России в ХVIII веке, в ХIХ столетии постоянно компенсировался «малой» восточной инверсией.

Так, идеологическое самооправдание консервативного политического курса Николая I осуществлялось на основе попытки доказать, что российская действительность не дает оснований для зарождения «крамольного» образа мыслей, что все они появляются в стране под влиянием западно-европейских освободительных идей.

В связи с эти была создана новая национально-государственная идея, которая систематически внедрялась в школах, университетах, а через печать – в массовое сознание, целью которой было «воспитание преданного самодержавию молодого поколения».

Министром народного просвещения графом С. Уваровым была разработана «теория официальной народности» («самодержавие, православие и народность»). Эта теория противопоставляла пассивность народных масс и дворянскую революционность.

Пассивность народа объявлялась С. Уваровым в качестве исконной и самобытной черты крестьянского характера и объяснялось это патриархальной его набожностью, стойкой верой в царя. Россия, согласно этой теории, «крепка единодушием беспримерным – здесь царь любит Отечество в лице народа и правит им, как отец, руководствуясь законами, а народ не умеет отделять Отечество от царя и видит в нем свое счастье, силу и славу». Освободительные идеи представлялись в теории как наносное явление, распространенное только среди «испорченной» части образованного общества.

«Теория официальной народности», являясь апологией консервативного политического режима, выступала в качестве фактора его легитимации: существующие в стране порядки настолько хороши, что в условиях полной гармонии между государственной властью и народом ничего не надо ни изменять, ни совершенствовать.

В качестве легитимирующего фактора широко использовался также наигранный оптимизм: «Прошедшее России было удивительно, – писал граф Бенкендорф, – ее настоящее более чем великолепно, что же касается ее будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение».

Другим фактором легитимации государственной власти и ее политики стало противопоставление «самобытной» России «растленному» Западу.

Однако, в условиях кризиса феодально-крепостнической системы эти факторы «самооправания» оказались малоэффективными: для многих здравомыслящих людей, в том числе и в верхних эшелонах власти были очевидны надуманность и лицемерие казенного пустозвонства «теории официальной народности».

Кроме того, политика правительства Николая I оказалась настолько социально-неэффективной, что «верхи» постепенно стали утрачивать контроль за ситуацией в стране. Российскую общественность (элитарную часть общества) будоражили споры «западников» и «славянофилов», официальных «консерваторов» и революционных «демократов», «внизу» усиливались крестьянские «брожения».

Реформы, проведенные Александром II в 60–70-х гг. ХIХ века, позволили преодолеть кризис, создали условия для развития буржуазных отношений, но не в европейском, а «евразийском» смысле, что привело к возникновению новых проблем дальнейшего цивилизационного развития: для России – «догнать страны Европы»; для государственности – укрепить верховную власть на основе новой национально-государственной идее; для крестьян – получить «землю и волю»; для помещиков – сохранить статус привилегированного сословия; для буржуазии – стать классом, с политическими и экономическими притязаниями которых считалась бы государственная власть; для рабочих – добиться более или мене цивилизованных форм организации труда и быта.

Контрреформы 80-х гг. отсрочили решение этих проблем и еще более усугубили их, усилив в стране социальную и политическую напряженность. Пытаясь ликвидировать отставание России от развитых стран Запада, правительство С. Витте в 90-х гг. становится на путь активной модернизации России, пытаясь вначале осуществить ее индустриализацию с помощью привлечения иностранного и мобилизации отечественного, прежде всего торгового, капиталов, а также иностранных займов. В начале ХХ столетия правительство П. Столыпина взялось за модернизацию сельского хозяйства, встав на путь разрушения общинного землевладения.

Вся эта политика осуществлялась «сверху» с помощью преимущественно мероприятий мобилизационного характера: жесткое государственное регулирование, внеэкономические методы хозяйствования, дешевая рабочая сила, насилие в социально-политической сфере. Были поставлены такие задачи, которые, с одной стороны, невозможно было решить, исходя из национального потенциала России, а с другой, – многие из этих задач не воспринимались различными слоями российского общества как национально-необходимые, и поэтому отвергались.

В результате российское общество было втянуто в полосу перманентного кризиса и делегитимации государственной власти, которой не удалось разработать на рубеже веков сколь-нибудь подходящей национально-государственной идеи, кроме «народной монархии». Привлекательный образ этой монархии, сотканный из принципов единовластия и нравственности, миссионерской ответственности высшей власти перед Богом за осуществление идеала справедливости и господства правды на Земле, уж очень расходился с реальным прототипом – российским самодержавием.

Кроме того, государственная власть в России, осуществляя политику модернизации, не стала генератором социально значимых смыслов, задающих обществу модель единства, а «семье-нации» – определенную перспективу в качестве «общего дела».

В начале ХХ века в российском обществе нарушились когнитивные и ценностные механизмы «самооправдания» государственной власти и ее «оправдания» со стороны различных классов, сословий и социальных групп. Произошло резкое сокращение социокультурного пространства, легитимирующего бытие государственной власти.

Кризис легитимности государственной власти в России проявлялся прежде всего в том, что, с одной стороны, она перестала соответствовать идеалу «народной монархии» и принципам патернализма, а с другой – ее деятельность вошла в резкое несоответствие с социокультурным пространством российского общества.

Это выразилось в том, что резко упал духовно-нравственный авторитет государственной власти и прежде всего высшей, произошла десакрализация самодержавной власти, поскольку аморализм придворной камарильи сделался достоянием общественного порицания и разменной картой в политической игре. Самодержавие утрачивало харизму высшей власти, то есть той, которая в своей деятельности исходит из нравственного идеала как главного принципа, руководящего всеми сторонами жизни народа.

В стране сложилось положение, которое в дореволюционном лексиконе называли словом «средостение». Этим понятием обозначалась преграда общению престола с народом и их взаимопониманию. Такой преградой для громадной державы, управляемой из одного центра, была бюрократия. Именно благодаря ей замыслы престола, пройдя через жернова бюрократической машины, либо вообще не реализовывались, либо искажались до уродливости. Громадная армия бюрократов исправно докладывала «наверх» о том, что происходит «внизу», интерпретируя информацию таким образом, чтобы она льстила самолюбию и самомнению высшей власти и выставляла саму бюрократию в наилучшем свете.

«Средостение» не позволяло высшей власти видеть то, что происходит внизу, и превращало ее в заложницу бюрократии, действовавшей больше в интересах собственного благополучия, чем во благо государства и тем более народа, который все более воспринимал данную власть как нечто бесконечно далекое и недостижимое для простого человека. Поэтому такому народу постепенно становилось безразличным, чем занимаются там, «наверху», и есть ли вообще в стране власть. Российский синдром «средостения» во многом объясняет то равнодушие, с которым общество восприняло падение самодержавия в феврале 1917 года.

Государственная власть не смогла предложить «семье-нации» такое «общее дело», которое бы, сообща переживаясь людьми, служило консолидирующим фактором. Взамен этого правительство, стремясь модернизировать российское общество, проводило активную политику индустриализации и разрушения общинного землевладения. Причем модернизация осуществлялась на принципах «вестернизации» в рамках мобилизационного варианта социально-экономического развития и сопровождалась активным государственным вмешательством в хозяйственную жизнь страны.

При этом использовались такие формы вмешательства, которые были характерными для различных исторических эпох: меркантилизма, простого, монополистического и государственно-монополистического капитализма. Однако активность государственной власти основывалась на институтах, присущих прежде всего системе меркантилизма.

Характерной особенностью этой системы была абсолютизация такой функции государства, как монополия на принудительную власть. Отсюда вытекала гипертрофированная роль государственной власти, стремящейся к контролю за всеми сферами жизни общества и граждан и, соответственно, придерживающейся хозяйственной идеологии, оправдывающей властно-принудительные методы в экономике.

В силу этого проводимые правительством реформы, во-первых, не воспринимались различными группами населения как необходимые и желательные, а во-вторых, эти реформы, основанные на мобилизационных (внеэкономических методах хозяйствования), оказались социально неэффективными и привели к усилению социальной напряженности в стране.

В России крестьяне считали: они бедны, потому что их грабят помещики, кулаки, чиновники. Рабочие были убеждены в том, что все их лишения – результат постоянно обмана со стороны мастеров и предпринимателей. Средние слои населения, разночинцы все беды российского общества усматривали в казнокрадстве, лихоимстве и взяточничестве чиновников.

Государственной власти в России не удалось принять надлежащих мер, вводящих предпринимательскую деятельность в более или менее цивилизованные рамки. (Фабричное законодательство в России поставило предел лишь наиболее вопиющим формам предпринимательского произвола и капиталистической эксплуатации.) Идеологические намерения самодержавия выступить посредником между трудом и капиталом оказались социально-политическим романтизмом.

Не удалось самодержавию разрешить и задачу коррупции на всех этажах правящей иерархии, более того этой задачей никто всерьез и не занимался.

Массовые протест и гнев, делегитимизировавшие государственную власть в России, выхлестнулись в перманентные крестьянские выступления, рабочие забастовки, массовые беспорядки в городе.

Таким образом, превращение реформ в массовом сознании в негативную ценность, а также их отторжение на уровне культурных архетипов привели к тому, что «вестернизация» в начале ХХ века закончились революцией.

В начале ХХ века в России возникло множество политических партий, что привело к перераспределению политической власти. Наряду с государственной, постепенно утрачивающей легитимность, возникли новые центры политической власти, легитимность которых была санкционирована интересами и ценностными ориентациями определенных социальных групп. Наращивая символический капитал власти, эти центры путем пропаганды своих идей создавали принципиально новую конфигурацию нормативно-ценностного пространства российского общества, символический универсум которого оказался «разорванным» и противоречивым.

Создание в системе государственной власти «российского парламента» – Государственной думы, фракционная деятельность которой осуществлялась на партийной основе, – привело к резкой конфронтации думы с правительством, назначаемым царем и ему непосредственно подотчетным.

Грозный политико-эмоциальный настрой российского общества подогревался пропагандой и агитацией оппозиционных политических сил, сосредоточившихся на «разгребании грязи», разоблачении мерзостей российской действительности или прямо призывавших к «грабежу награбленного», к экспроприации экспроприаторов.

В стране происходит резкий политический сдвиг: в рамках существующей политической системы к власти под лозунгами «закона и порядка», «честной и справедливой политики» рвется непричастная к социальным бедам и лишениям «третья сила» с радикального духа лидером, устремленного к реализации нравственного порыва к честной политике.

Все это привело к тому, что в начале ХХ века в России стал остро ощущаться кризис национально-государственной идеи, основанной на принципах «народной монархии» и «полицеизма». Эта идея и в теории и на практике вошла в противоречие с российскими реалиями, в ее рамках невозможно было дать позитивное решение таких новых для страны проблем, как взаимоотношение государства и права, разделение властей, федерализм и автономизм, права и свободы граждан. Более того, романтические предложения некоторых российских ученых-правоведов внести соответствующие изменения в национально-государственную идею были отвергнуты решительно и на самом высоком уровне.

Ярким свидетельством кризиса легитимности государственной власти в начале ХХ века было усиление ее репрессивных функций с опорой на силу как одно из основных средств авторитарно-властного господства.

Кризис легитимности государственной власти был связан с неудачами на международной арене (поражения в русско-японской войне, а также в ходе первой мировой войны), поставившими «крест» на имперских амбициях и мессианском экспансионизме российского самодержавия.

Таким образом, кризис легитимности государственной власти в России в начале ХХ века был обусловлен целым рядом факторов:

1. Была утрачена национально-государственная идея, основу которой составляли принципы «народной монархии», «полицеизма» и «мессианского экспансионизма».

2. Обнаружилась социальная неэффективность государственной власти, результаты ее деятельности оказались несоответствующими как интересам различных социальных групп, так и их социокультурным ориентациям.

3. Произошла инверсия патриархального этатизма как доминанты нормативно-ценностного пространства российского общества: от пиетета по отношению к государственной власти многочисленные его социальные группы перешли к резкой ее критике.

Легитимность государственной власти в СССР

После свержения самодержавия в феврале 1917 года в России к власти пришел Центристский блок, объединявший кадетов, октябристов и примыкавшие к ним другие политические силы. Однако придя к власти под лозунгом честной политики , эти силы не смогли удержать ее, оказавшись неспособными к «наведению законности и порядка» в стране. Не было у них и соответствующего лидера общенационального масштаба, решительного и бескомпромиссного в политической борьбе.

После непродолжительной эйфории, связанной с приходом к власти Временного правительства, общество неожиданно обнаружило, что желанного порядка нет, социально-экономическая ситуация не улучшается, сохраняется ненавистная война, продолжается вакханалия казнокрадства и воровства, нарастает «возмутительность жизни». И все это наблюдалось в условиях острейшей социальной поляризации, давно уже воспринимавшейся «массами» и демократической интеллигенцией в стране как «грабеж богатыми бедных» на фоне войны, принесшей неисчислимые страдания народу и бешенные барыши буржуазии.

Дни Временного правительства были сочтены. Сплав недовольства жизнью с убежденностью, что причиной всех бед служит безнравственность и негодяйство государственной власти привел к ликвидации политического режима, сопровождаемый национальным катаклизмом.

Приход к власти большевиков был во многом обусловлен тем, что в то время они стояли на такой великой опоре как нравственность в политике. Центральным моментом их социалистической «проповеди» были честность и справедливость как основа жизни.

После прихода в 1917 году к власти большевики развернули яростную теоретическую и практическую борьбу против «буржуазно-помещичьей» государственности. Однако, формируя собственную национально-государ­ственную идею, они синтезировали, с одной стороны», традиционный для российского общества «административно-бюрократический полицеизм», а с другой – марксистскую рациональную «научность» в управлении и политике. Уже в 1918 г. П. Струве отмечал, что «советская власть есть, по существу, николаевский городничий, возведенный в верховную власть великого государства».

Однако для «победы нового, социалистического строя» «полицеизма» и «научности» было недостаточно, ибо «социализм, как пророчествовал Ф.Ницше, есть фантастический младший брат почти отжившего деспотизма, которому он хочет наследовать. Он жаждет такой полноты государственной власти, какою обладал только самый крайний деспотизм, и он даже превосходит все прошлое тем, что стремится к формальному уничтожению личности; последняя представляется ему неправомерной роскошью природы, и он хочет реформировать ее, превратив ее в целесообразный орган коллектива».

Поэтому полицеизм как платформа, с которой стартовала новая советская государственность, вскоре превратился в «партийную теократию», а затем тоталитаризм. Его основу составляли, с одной стороны, «партийное государство», с другой, – вера, облаченная в форму марксистской квазирелигии.

Национально-государственная идея советской государственности носила во многом сакральный и эзотерический характер. Сакральный характер этой идее придавала вера в то, что социализм является необходимой и неизбежной стадией развития человеческого общество, и эта истина уже доказана марксистско-ленинской наукой и исторической практикой.

Строительство социализма в СССР на научной основе требовало создания интеллектуального механизма самопознания советского общества. Однако в 30-50-х гг. познавательный потенциал марксисткой теории был заблокирован сталинизмом как теорией и практикой государственного, уравнительно-казарменного социализма, базировавшегося на догматизме, волюнтаризме, фальсификации и демагогии.

Расплата за все это была хотя и постепенной, но неотвратимой: доведенное идеологией до абсурда советское общество, отравленное ядом самодовольства, великодержавности, ложными представлениями о нашей социалистической исключительности, утратило динамичность, способность к переменам, к адекватным ответам на вызовы времени. Это привело к кризису легитимности государственной власти в СССР, а затем и развалу советской государственности.

Основу национально-государственной идеи советской эпохи формально составлял принцип, согласно которому «руководящей и направляющей силой советского общества является Коммунистическая партия», которой отводилась роль «демиурга» советской истории. Партия разрабатывала грандиозные социальные проекты и технологии: при И. Сталине – построения «социализма в отдельно взятой стране»; при Н. Хрущеве – строительства «коммунизма в основном»; при Л. Брежневе – «развитого социализма»; при М. Горбачеве – «социализма с человеческим лицом».

При этом высшим принципом провозглашалось «служение народу», а священным долгом – «защита социалистического Отечества».

Другим важным компонентом этой национально-государственной идеи советской эпохи были идеологемы: «Торжество дела социализма и коммунизма во всем мире – неизбежно», «СССР – оплот мира и социального прогресса».

Вместе с тем эта национально-государственная идея имела и эзотерический смысл, который состоял в том, что марксизм-ленинизм, лежащий в ее основе, обладал всей квазирелигиозной символикой: идеал – коммунистическое общество («царствие земное», «град коммунистический»); боги – «учителя», классики марксизма-ленинизма (Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин); апостолы – «ученики», партийные вожди; мученики – партийные товарищи, «павшие от рук врагов революции»; духовные академии и семинарии – Академия общественных наук, высшие партийные школы, университеты марксизма-ленинизма, где готовились «попы марксистского прихода»; духовная литература – партийная пресса, «ленинский университет миллионов»; храмы и приходы – дома политпроса, «красные уголки» со специфической культовой атрибутикой.

Центральное место в национально-государственной идее отводилось культу вождя («генсека»), который одновременно был и духовным и светским властителем народа. Именно вождь обладал монополией на истину «для нашей страны и для всего мира».

Эта идея содержала идеальный образ советского социалистического государства: «идеальный правитель» – ныне правящий генсек, «мудрый и последовательный ученик В.И. Ленина», восстановивший «ленинские нормы коллективного руководства», непримиримый борец за чистоту марксизма-ленинизма, творчески развивающий «единственно научное учение» в современных условиях; «идеальная государственная власть» – власть народа, « нерушимого блока коммунистов и беспартийных», последовательно идущего под мудрым руководством Коммунистической партии («партгосхоз­номенклатуры») от «победы к победе»; «идеальный гражданин» – «слуга народа», «боец партии», у которого нет иного желания, кроме как «служить Родине, партии, государству», «принадлежать братской семье советских народов» (человек, у которого коллективное сознание вытеснило все индивидуальное).

Используя весь свой пропагандистский аппарат, всю мощь тоталитарной, а затем авторитарной власти, «идео-партократическое» государство в СССР последовательно внедряло в массовое сознание постулаты («духи государства») этой национально-государственной идеи. Эти постулаты, налагаясь на культурные архетипы и социалистическую ментальность советских людей, на традиционную веру в возможность построения «Града китежа» (коммунизма, общества справедливости и достатка) на земле, выливались в поток солидарности общества с «партией-государством».

Культ вождя-генсека, руководство коммунистической партией всеми сторонами жизни социалистического общества воспринимались многими советскими людьми долгое время как вполне нормальное явление. Во-первых, культ вождя и партии позволял персонифицировать общественные достижения и чаяния, связывать их непосредственно с мудрым руководством «направляющей» силы общества. Во-вторых, советским людям в социоцентристском социалистическом обществе это доставляло определенный социальный и моральный комфорт.

«Полицеизм», мощный пропагандистский «пресс» и конформизм значительной части советских людей, с одной стороны, создавали иллюзию непосредственной сопричастности к «великим свершениям». Это позволяло простому человеку идентифицировать себя с «партией-государством», возбуждало у него чувство солидарности с ней. И это чувство усиливалось благодаря тому, что «партийно-государственная власть» в СССР всегда стремится декларировать популярные и понятные для людей цели. С другой стороны, советский человек, попадая в сферу государственного патернализма, «с чувством глубокого удовлетворения» вручал свою судьбу социалистическому государству, а вместе с этим перекладывал на него и всю ответственность за происходящее в стране. В советскую эпоху это служило мощным фактором легитимации партийно-государственной власти.

Большую роль в ее легитимизации играла также ассоциация власти с национальными символами, признание ее в начале «рабоче-крестьянской», а затем «народной», убеждение большинства советских людей в том, что именно эта власть наилучшим способом учитывает их интересы и чаяния. В результате советским людям долгое время казалось, что в нашей стране может существовать только такая власть и никакая другая.

Любой власти, особенно если она социально неэффективна и к тому же репрессивна, важно заручиться «одобрением» со стороны народа на осуществление конкретной внутренней и внешней политики. Легче всего добиться согласия народа с властью тогда, когда люди ощущают угрозу обществу со стороны «внутренних» или «внешних» врагов.

При И.Сталине широкое распространение получили идеологические клише о «враждебном империалистическом окружении» и прямо ставилась задача «выживания любой ценой». Много говорилось в то время о неизбежности новой войны, похода объединенного Запада против первого в мире социалистического государства. Мы должны, говорил И. Сталин, ликвидировать отставание от Запада в 10 лет, иначе нас сомнут, и это делало форсированные программы индустриализации и коллективизации вполне обоснованными и легитимными.

Идеологема «осажденной крепости» в массовом сознании вполне оправдывала и репрессии против «врагов народа», и помощь коммунистам Запада, и «сговор» с фашисткой Германией.

После Второй мировой войны, когда в целях сдерживания коммунистической экспансии возник военный блок НАТО и началась «холодная война, в СССР коалиция Запада стала вновь восприниматься как долгожданное подтверждение марксистско-сталинского прогноза о неизбежности войны между капитализмом и социализмом в мировом масштабе. Подготовкой к третьей мировой и «последней для капитализма» войне стали «оправдывать» и чрезмерную милитаризацию советской экономики, и низкую ее социальную эффективность. «Затянуть пояса» в ответ на происки империалистов, раскрутивших гонку вооружений, – этот лозунг стал привычным для митингового протестующего сознания 60–80-х гг.

Ссылками на «происки империалистов», стремившихся ослабить СССР и весь социалистический лагерь, оправдывалось военное вмешательство в события в Венгрии (1956 г.), Восточной Германии (1960 г.), Чехословакии (1968 г.), Афганистане (1978 г.).

В процессе легитимации особое значение приобретает выдвижение хилиастических целей, весьма неопределенных, но, по сути своей, мессианских. В частности, на всем протяжении советской истории людям внушали, – а они верили в это, – что первому в мире социалистическому государству предначертано выполнить всемирно-историческую миссию – привести человечество к светлому будущему.

Легитимация через будущее делала неизбежным инструментальный подход к реалиям сегодняшнего дня, ибо современность – это только трамплин для пути в завтра. Поэтому неважно, эффективна ли власть в обеспечении достойного уровня жизни народа, главное в том, насколько ее деятельность соответствует целям этой миссии, как далеко она продвинулась в их достижении. При этом именно власть определяла критерии «успешного» продвижения к цели, благодаря чему она располагала мощным символическим капиталом, способным обеспечить максимальное согласие народа с властью, а значит и ее легитимацию.

Объявляя социализм и коммунизм исторической неизбежностью и легитимируя свою деятельность, партийно-государственная власть в СССР в качестве аргумента использовала ссылку на объективные законы общественного развития и необходимость революции как средства достижения конечной цели. Характерно, что аргументы «революционной легитимации» широко использовались не только в 20–50-х гг., «революционная фразеология» сохранилась до самого последнего времени. Так, М. Горбачев при «самооправдании» курса перестройки выдвинул лозунг: «Революция продолжается». Б. Ельцин квалифицировал действия ГКЧП в августе 1991 года как «контрреволюционные».

Использование «революционной легитимации» объясняется тем, что этот способ подспудно содержит посылку: «Цель оправдывает средства», включая насилие, нарушение законности, ограничение прав и свобод человека.

В советское время в качестве аргументов легитимации широко использовалась акцентация внимания на успехах социалистического строительства как доказательства эффективности партийно-государственной власти и способности ее к руководству. Прейскурант достижений занимал значительное место в выступлениях партийной номенклатуры всех уровней, в пропагандистской литературе и средствах массовой информации. Постоянно сравнивались достижения СССР с дореволюционной Россией на фоне показа «язв» и «пороков» «гнилого Запада».

Однако такой способ легитимации был достаточно эффективен в условиях самоизоляции советского государства и фальсификации дореволюционной истории. По мере того, как советские люди получали все большие возможности для расширения контактов с Западом, а советские историки – для более объективного освещения прошлого, легитимация через успех превращалась в фактор делегитимации партийно-государственной власти.

В середине 80-х гг., когда был взят курс на перестройку, легитимность партийно-государственной власти в СССР усилилась, благодаря прежде всего тому, что советский народ ждал перемен «сверху», и поэтому решимость нового генсека М. Гобачева приступить к обновлению страны встретила поддержку со стороны населения.

Советским людям, «истосковавшимся» по настоящему «общему делу», оно было предложено в виде концепции перестройки как «завершения» дела революции, начатого Великим Октябрем, путем ускорения социально-экономического развития советского общества на основе использования новейших достижений НТП; приобщения его к общечеловеческим ценностям; перехода к демократическому «социализму с человеческим лицом»,

Однако к концу 80-х гг. начался кризис легитимации курса перестройки, поскольку эйфория от «захватывающих дух» глобальных замыслов быстро прошла, а результаты преобразований оказались явно не соответствующими ожиданиям советских людей. Все попытки добиться подъема экономики в рамках старой системы провалились. На фоне ухудшающейся экономической ситуации в стране был впервые поставлен вопрос о необходимости реформирования политической системы советского общества. Политика гласности обнажила все пороки, накопившиеся за весь период строительства социализма. «Открытая» информация привела в шок определенную часть населения и пробудила общественное сознание другой его части.

В конце 1989 года «перестроечное» руководство столкнулось с кризисом доверия: на многолюдных митингах выражалось открытое недовольство ходом перестройки, политической нестабильностью, ростом преступности, пустыми лавками магазинов, нерешительностью самого М. Горбачева. После отмены шестой статьи Конституции СССР, закреплявшей монополию КПСС на власть, по стране прокатилась волна провозглашения суверенитетов союзных республик. Начался неуправляемый распад СССР. К лету 1991 года ситуация, сложившаяся во всех областях жизни страны, воспринималась и руководством, и людьми как кризисная. Стремление Президента М. Горбачева встать над «схваткой», его постоянное лавирование в русле «центризма» рассматривались «партократами» как предательство национальных интересов, а «демократами» как нерешительность и слабость.

Провал экономической политики правительства В.Павлова, явившейся последней и отчаянной попыткой консервативных сил легальным путем спасти положение, подтолкнул наименее гибкую и недальновидную их часть к идее государственного переворота, силового решения проблем наведения «порядка» в стране.

Августовские события 1991 года изменили страну: ушла в прошлое перестройка как «революция сверху» в рамках социалистического выбора; перестала существовать КПСС как правящая государственная структура власти; распался СССР; в России начался переход к рыночной экономике, демократическому обществу и правовому государству на путях проведения либеральных реформ.

Легитимность государственной власти

В начале 90-х гг. перспектива «стать собственником», в кратчайшие сроки «повысить жизненный уровень», обрести «долгожданную свободу и справедливость» бала настолько заманчивой, что выбранный путь шоковой терапии большинством населения воспринимался как неприятный, но необходимый шаг. Легитимность государственной власти и авторитет Президента Б.Ельцина был настолько высок, что ему Верховный Совет Российской Федерации предоставил даже дополнительные полномочия на время проведения «болезненных» реформ. Согласно опросам общественного мнения осенью 1991 года около половины россиян готовы были ради будущего процветания страны и изобилия потребительских товаров терпеть на начальном этапе преобразований и рост цен, и безработицу, и «временное» снижение уровня жизни. Лишь пятая часть опрошенных была настроена решительно против реформ правительства Е. Гайдара.

Однако по мере «размораживания» всех цен и стремительного их роста, проведения жесткой бюджетной и денежно-кредитной политики и сворачивания социальных программ, приватизации, «обвального» сокращения производства, роста безработицы, резкого падения жизненного уровня значительной части населения легитимность государственной власти падала, а в конце 1993 года ее охватил системный кризис.

Кризис легитимности государственной власти в современной России вызван несколькими факторами. В историко-культурном аспекте нынешние реформаторы в определенной степени повторяют опыт «вестернизаторов» прошлого, используя такую модель модернизации, которая ориентируется на положительные примеры других стран, без выяснения того, какие ценностные ориентации, духовные интенции жизнедеятельности людей скрывается за их достижениями. К тому же реформы в России проводятся на основе нормативистского, программно-целевого подхода в управлении, слабо учитывающего социокультурные возможности управляемой системы и исходящего из иллюзии о том, что «власть всесильна».

Такая государственно-управленческая патология унаследована современной государственной властью в России от СССР, где она сформировалась на основе утвердившегося за годы советской власти тотального политического отчуждения человека. В связи с чем эволюция российского общества в постперестроечный период представляет собой «восьмерку» блужданий между реформацией и реставрацией. Очередные витки этой «восьмерки» представляют собой области наложения и доминирования циклов реформ, для которых характерно движением по пути демократии и законности, и контрреформ, связанных с восстановлением в той или иной форме начал авторитаризма и вседозволенности, мотивированной соображениями практической целесообразности.

Первый такой виток российское общество совершило в 1989–1991 гг., когда под воздействием демократических сил оно начало двигаться по пути радикальной реформации, но уже в первой половине 1991 года стало «соскальзывать» на орбиту социальной реставрации, завершившейся распадом СССР.

Второй виток реформации начался в 1992 году, когда легитимная государственная власть суверенной России, располагая максимальным доверием населения, пустила страну по пути «шоковой терапии», результаты которой в социально-психологическом плане противопоставили власть «демократов» народу, дискредитировав идею «демократии» в политическом менталитете россиян. Более того «демократическая» государственная власть осенью 1993 г., расстреляв Белый дом под предлогом политически-целесообразной вседозволенности, сама подтолкнула эволюцию российского общества на орбиту реставрационного цикла.

С принятием Конституции Российской Федерации и выборами в Государственную думу (декабрь 1993 года) начался третий виток «блужданий между реформацией и реставрацией»: реформаторские «потуги» первой половины 1994 года плавно завершились усилением авторитаристских тенденций политической вседозволенности, достигшей своего пика во время чеченского кризиса зимой 1994/1995 гг. В начале 1996 года рейтинг Президента Российской Федерации, ассоциированный в сознании россиян с выбранным политическим и социально-экономическим курсом, достиг критически низкой отметки, что свидетельствовало о кризисе легитимности государственной власти в стране.

Выбор социальных приоритетов экономического развития, «заверения» в верности курсу демократических реформ, кадровые перестановки в верхних эшелонах государственной власти, осуществленные в ходе предвыборной президентской кампании 1996 года, и в значительной степени антикоммунистический настрой значительной части российского электората позволил реформаторам совместно с центристами-государственниками удержаться у власти, но будет ли это возвратом на реформационную орбиту или эволюция России будет продолжаться в реставрационном цикле – покажет время. По крайней мере, выздоровевший Президент и сформированное им новое Правительство В.Ч ерномырдина свидетельствуют о намерениях высшей государственной власти продолжать курс демократических реформ.

С цивилизационной точки зрения кризис легитимности государственной власти в России вызван кризисом этатизма и патернализма, как основных принципов нормативно-ценностного порядка, сливающегося в российской цивилизации с государственностью. Для этатистского сознания, отождествляющего государственную власть и авторитет, характерны две крайности: безудержный государственный пиетет, преклонение, «обожествле­ние» государственной власти», которая соответствует социокультурному идеалу, и беспощадная критика, готовность на «бессмысленные» бунты, когда власть перестает соответствовать наиболее значимым ценностям, составляющим систему этого идеала. Причем речь здесь идет не столько о том, что государство в современной России проводит «антинародную» политику и не удовлетворяет интересов социальных «низов», а о том, что в этатистском сознании российское государство утратило смысл и не реализует более определенных социально-признанных ценностей.

В социальном плане кризис легитимности политической власти в России обусловлен, с одной стороны, скептицизмом и недовольством значительной части населения деятельностью государственной власти, а также политических партий, представляющих конкретные группы интересов; с другой стороны, слабостью самой власти, ее неспособностью эффективно решать актуальные проблемы современной российской действительности. Сложилась ситуация, описанная в теориях «государственной перегрузки» (Бриттэн и Нордхауз), «узаконения кризиса» (Хабермас).

Эти теории объясняют падение легитимности политической власти двумя обстоятельствами: во-первых, тем, что государственная власть берет на себя гораздо больше обязательств, чем способно выполнить; а во-вторых, тем, что правительство и партии, особенно в ходе предвыборных кампаний, дают гораздо больше обещаний, чем могут выполнить. Безответственность правительства, партий, политических лидеров ведет к разочарованию и скептицизму в массовом сознании, а следовательно, и к утрате политической властью легитимности.

Кризис легитимности государственной власти в России связан также с нарушением когнитивных механизмов ее легитимации. В настоящее время резко обострилась ситуации «псевдоморфоза» (разрушающего влияния заимствованной культуры на культуру-реципиент), что обусловлено трудностями творческого освоения приобретаемого западного духовного опыта. Ситуация «псевдоморфоза» оказывает глубокое влияние на современную социально-политическую лексику, в которой можно обнаружить три отдельных семантических пласта, механически соединенных друг с другом в единое понятийное поле, но не составляющих непротиворечивого понятийного континуума. Эти пласты соответствуют разным культурным типам: архаический – древнерусскому народному типу; традиционалистский – православно-славянскому; современный пласт – либерально-западному типу культуры. Происходит постоянное столкновение языческих, православно-христианских и современных западных политических идеалов (правды, благодати и закона; лада, соборности и консенсуса; воли, преображения и контроля общества над государством). Взаимодействие этих пластов происходит неосознанно, что затрудняет функционирование понятийного аппарата как целого в рамках не только политической ментальности, но и его развития в русле научной теоретико-методологической рефлексии. Наблюдается мифологизация одних понятий и придание сверхценностного им значения, разрушение содержания и фальсификация других понятий.

Сегодня и политику, и ученому, и простому человеку приходится думать одновременно на нескольких языках, смыслы слов в которых часто отрицают друг друга. Ситуация усугубляется еще и тем, что европейские политические понятия в русском употреблении отличаются «ложной ясностью», поверхностным их восприятием, без осознания тех духовных интенций и культурных традиций, которые скрываются как за достижениями либеральной демократии, так и ключевыми ее понятиями (гражданское общество, правовое государство, свобода, равенство, консенсус, толерантность и т.д.).

Внутренние противоречия, разрывающие понятийный континуум современной российской политической лексики; наличие многочисленных теоретических конструктов, представляющих собой идеологические интерпретации политической реальности, в контексте которых формируются различные идеалы политической власти, порождают множественность символических универсумов. В рамках этих универсумов, служащими системами отсчета определенных секторов институционализированного политического поведения, происходит соответственно процесс легитимации или делигитимации политической власти в современной России.

Кризис легитимности политической власти в современной России поэтому во многом обусловлен дискретностью нормативно-ценностного ее пространства, множественностью составляющих его символических универсумов, в рамках которых идет постоянная интерпретация и переинтерпретация этой власти. Поэтому легитимность любой государственной власти в современной России может быть лишь «частичной» Но степень этой легитимности зависит от того, насколько реальная власть коррелируется с образом власти в рамках того или иного символического универсума. Иными словами, государственная власть в России чтобы быть легитимной, должна соответствовать в той или иной мере разным культурным типам, представленным в трех пластах семантического пространства: архаическом, традиционалистском и современном.

В этом плане интерес представляет та функция символического универсума, благодаря которой упорядочивается история, и политические события связываются в единое целое, включающее прошлое, настоящее и будущее. По отношению к прошлому создается историческая «память», объединяющая всех тех, кто социализирован в данной общности. По отношению к будущему – общая смысловая система отсчета для того, чтобы индивид мог планировать свои действия.

Специальные исследования исторической памяти россиян показывают, что единственным периодом российской истории, вызывающим у большинства из них чувство гордости и эмоциональной сопричастности, является царствование Петра I, которое в плане оценки его деятельности многократно превышает любую другую историческую эпоху. При этом исследователи подчеркивают, что отношение к Петру I и его эпохе, особую «маркировку» этой эпохи в современном массовом сознании нельзя выводить из объективных реалий того времени. Перед нами не объективное отражение и даже не идеализация, а национальный исторический миф, существующий относительно независимо от самой истории и воплощающий в себе сущностные черты русского национального самосознания и культурного архетипа. Поэтому структурно-семантический анализ этого мифа имеет большую когнитивную ценность, поскольку он позволяет понять, что люди склонны принимать в политической реальности, а что будут отвергать.

Власть в России может быть сильной, жестокой, но она должна быть прежде всего «настоящей» и «правильной». Стать такой она может лишь в том случае, когда оказывается способной предложить «семье-нации» некое «общее дело», и стать источником социально-значимых ценностей и смыслов, задавая обществу символическую матрицу единства и определенную перспективу развития. Образ такой легитимной власти в России и олицетворяет Петр I, который не только задумал и осуществил это «общее дело», открывшее перед Россией совершенно новые горизонты, но и участвовал в нем как бы «наравне со всеми». В общем деле, исполняемом народом вместе с государственной властью, русская культурная традиция выделяет не столько факторы утилитарного, сколько ценностного характера.

Структурно-семантический анализ петровского мифа обнаруживает связь между его парадигмой и реальным политическим поведением россиян сегодня. Причем этот миф в наибольшей степени коррелируется с различными культурными типами и семантическими пластами восприятия государственной власти. Это обусловлено тем, что в русле российской формулы власти россияне испытывают глубокую потребность в появлении нового «отца-преобразователя», способного сплотить «семью-нацию», и их сознание активно настроено именно на этот образ. Этими элементами мифологизации во многом объясняется политический триумф А. Лебедя в ходе президентской избирательной кампании 1996 года, свидетельствующий о том, что «демократические» лидеры первой волны уже не вписываются в оценочно-смысловые парадигмы российского менталитета. Поскольку политическое мышление россиян в высокой степени персонифицировано, это, с одной стороны, существенно подрывает уважение к самой идее демократии, а с другой, – подспудно подталкивает их к выбору такой государственной власти, которая более соответствует специфике России, олицетворяемой лидерами авторитарно-традиционалистского плана, более склонных к реформации, чем реставрации.

Мифологическое российское политическое сознание, безусловно, предрасположено к режиму личной власти. Но вместе с тем в качестве главной ценности и условия деятельности государственной власти россияне всех возрастов и социальных групп выдвигают не снятие ограничений с воли вождя, а, наоборот, подчинение всех закону. Характерно: почти 90% респондентов считает, что страна может выйти из кризиса лишь тогда, когда люди научатся уважать законность и правопорядок. Как полагают исследователи, мера жесткости политической власти, на которую в целом согласно сегодня население России, соответствует скорее умеренно авторитарному правлению, чем тоталитаризму. При этом авторитаризм выступает, по существу, как альтернатива тоталитарному перерождению власти и общества, альтернатива, которая людям кажется более реальной, чем укрепление собственно демократических институтов.

О кризисе легитимности государственной власти в современной России свидетельствует «жажда» нравственной политики. В стране складывается ситуация, когда в общественном мнении начинает преобладать представление о том, что все трудности, переживаемые страной, напрямую связаны с нечестностью, обманом, коррупцией и воровством на всех этажах социально-политической иерархии. На волне массового нравственного негодования рождается мысль о том, что стоит положить конец разворовыванию страны и грабежу народа, как все наладится и все проблемы разрешаться сами собой.

В современной России существует целый ряд обстоятельств, побуждающих людей рассматривать государственную власть только сквозь призму нравственного деяния.

Во-первых, это крайне неудовлетворительное положение значительной части населения, вызывающее дискомфорт, раздражение и озлобленность. Во-вторых, уверенность в том, что политическая власть утратила способность, что-либо изменить «сверху» и убежденность общества в собственной «праведности», в том, что само оно никоим образом не повинно в «бедах» и «неурядицах» в стране. В-третьих, наличие в обществе демагогических политических сил и деятелей, суровых обличителей безнравственности «власть придержащих» и страстных «проповедников» честности в политики. В-четвертых, перманентное появление в структуре государственной власти «козлов отпущения», легко «подставляемых» самой властью, и на которых возлагается ответственность за все тяготы народной жизни.

Значительная часть населения в нашей стране начинает поворачиваться к идее «честности» власти как единственно возможному средству «выправить» жизнь и навести в стране «порядок». Суждения о современных реалиях упрощаются, оценки действительности ужесточаются. Фанатичная «захваченность» общества идеей честной политики, превращающая остальные, не менее важные качества ее (цели, средства, результаты) во второстепенные, – свидетельство кризиса легитимности государственной власти.

Кризис легитимности политической власти в современной России обусловлен также тем, что участвуя в формировании символических универсумов, сама власть располагает ограниченными возможностями использования тех или иных факторов легитимации.

Российская государственность не располагает вразумительной национально-государственной идеей: мифы либеральной экономики и демократии не могут стать ее основанием, поскольку отторгаются и современной ментальностью значительной части населения, и культурными архетипами подавляющего его большинства. Государственная власть не может предложить обществу и «общее дело», кроме как рассуждений о необходимости «выживания» в переходный период.

Современная государственная власть в России не может задействовать такой наиболее существенный из факторов легитимации, как время, в течение которого люди привыкают к определенному типу власти, к традиционным ритуалам и атрибутике. Не может опереться современная власть и на такой фактор легитимации, как успех, ибо большинством россиян ее деятельность не признается социально-эффективной.

Не действует и такой фактор легитимации, как ассоциация в повседневном сознании власти с национальными символами, признание ее народной, питающейся от исторических корней и учитывающей культурные и исторические традиции России. Большинству россиян не кажется, что в их стране может существовать только данная власть и никакая другая.

Относительное согласие достигнуто между властью и населением по поводу тех целей, во имя достижения которых совершаются те или иные, пусть и неодобряемые гражданами действия. Это согласие, правда, достигнуто благодаря тому, что многие россияне ощутили угрозу радикальной реставрации и увидели источник этой опасности в лице коммунистической оппозиции.

В большей мере легитимность политической власти в современной России приобретена благодаря правильному, с точки зрения граждан, способу формирования властных институтов, каким явились президентские выборы 1996 г., в ходе которых в известной мере произошло дистанцирование должности от ее носителя, личного авторитета от авторитета должности, ибо в сохранении должности Президента многим россиянам видится гарантия успешной реформации России.

Нынешняя Администрация Президента усвоила некоторые уроки прошедших 1993–1996 гг. выборов, в ходе которых немалая часть избирателей активно поддержала вначале демагогические химеры ЛДПР, а затем близкие по духу и простоте популистские лозунги КПРФ.

Первый урок состоит в том, что нельзя пренебрегать национально-государственной идеей и как социально-консолидирующим фактором российского общества, и как легитимизирующим высшую государственную власть. Это нашло выражение в «поручении» Президента лояльной интеллектуальной элите в кратчайшие сроки разработать «национальную идею». Эта идея, по замыслу команды Президента, должна выступить объединяющим фактором в аморфном и «разорванном» российском социуме на основе сопереживания и сопричастности россиян к «общему делу», великие цели которого выстраданы всем ходом исторического развития России и обусловлены особым предназначением ее в современном мире.

Второй урок состоит в том, что именно высшая власть в лице Президента должна быть носителем этой идеи. Государственная власть (прежде всего президентская) в современной России развернула большую активность, используя символический капитал своей власти (другого она пока эффективно использовать не может) для формирования в нормативно-ценностном пространстве российского общества легитимирующих ее деятельность структур.

Третий урок, освоение которого пока с трудом удается государственной власти в России состоит в том, что «старая Россия не сумела возвести государственную идею на ту высоту, которая представляет сочетание твердых национально-государственных и религиозных основ с идеями равенства и свободы» (П. Новгородцев).

Другое направление легитимации связано не столько с постановкой и обоснованием «великих целей», сколько с поиском эффективных способов решения насущных проблем российского общества. С точки зрения того, как высшая государственная власть, используя символический капитал, пытается формировать легитимирующие структуры массового сознания, интерес представляет послание Президента Российской Федерации Б.Н. Ельцина Федеральному собранию, с которым он выступил 6 марта 1997 года.

Послание представляет собой декларацию о намерениях, которая была заявлена им вполне уверенно и эффективно. Это послание отличается от прежних аналогичных речей президента подобно тому, как Евангелие от Иоанна отличается от синоптических: если у Марка, Матфея и Луки Иисус сомневается в своем божественном предназначении, то у последнего канонического евангелиста он – мессия, изрекающий дидактически-апологе­тические максимы типа «Я есмь пастырь миру». Рефреном всего послания Президента проходят высказывания: «Я буду держать под контролем», «Я добьюсь», долженствовавшие продемонстрировать активность и дееспособность главы государства.

Президент в Послании встает над всеми ветвями власти: а) он констатирует «безволие и некомпетентность» правительства и выражает недовольство чиновничеством вообще, обещает изменить состав исполнительной власти, усилить борьбу с коррупцией и контроль за соблюдением бюджетной дисциплины; б) он выражает недовольство парламентом за низкую законодательную инициативу; в) он оглашает список поручений, исключая из него те «невыигрышные» сферы, где «уже трудно что-либо сделать».

Президент провозглашает лозунг: «Обещать выполнимое, обещанное выполнять». Поэтому послание на этот раз выглядело вполне операционально: основные тезисы будут оформлены указом Президента, а значит, все реформаторские мероприятия попадут под его контроль.

Президент демонстрирует политическую волю, что должно произвести впечатление и породить надежду, что наконец-то реформы дадут желаемые результаты.

Интерес представляет выбор основной темы послания. Этому предшествовала острая дискуссия среди президентских спичрайтеров. Вначале была идея центральным сюжетом сделать проблему экономического роста, но выбрали идею порядка, которая ближе населению, нежели сложная экономическая категория, смысл которой требует сложных пояснений. Выбрали в качестве центральной ту тему, которая была близка населению, парламентариям и уже не раз позволяла Президенту приращивать свой политический капитал. При этом произошла выгодная для усиления легитимности Президента трансформация этой темы: идея укрепления государственной власти и порядка в стране была дополнена необходимостью наведения порядка в самой власти.

Другой важный момент содержания послания состоит в том, что впервые государство было признано одним из источников «неупорядочен­ности». Порядок должен дисциплинировать управленческий аппарат, который «разучился работать в автоматическом режиме»: его надо постоянно понукать указами Президента, которые от частого употребления девальвируются.

Идея порядка явлена в послании в нескольких ипостасях: 1) приоритет закона; 2) порядок в самой власти (нормотворчество, нормальная работа исполнительной ветви, усиление госконтроля; 3) порядок в государственных финансах (жесткий контроль за расходованием средств налогоплательщиков); 4) порядок в регулировании экономики (реформы налогообложения, предприятий, регулирование естественных монополий, совершенствование системы расчетов, защита экономики от преступности); 5) порядок в отношениях федеральной власти и регионов; 6) порядок во внешней политике.

В отношении чиновничества всех уровней применяется принцип «бей своих, чтобы чужие боялись». Еще накануне послания Президент, дистанцируясь от различных ветвей власти, подверг резкой критике и премьера Черномырдина и генерального прокурора Скуратова. Это был «знак» того, что глава государства всерьез приступил к наведению порядка в верхних эшелонах власти, и в первую очередь в тех, руководители которых отвечают за решение самых насущных проблем бытия россиян, их жизненный уровень и социальную безопасность.

Грядущие социально-экономические новации, намеченные в послании, представляют собой комплекс «мер-поручений», способных, по мнению команды Президента, радикально изменить ситуацию в стране, может быть, почти так же, как в 1992 году.

Упор в послании на то, что слишком затянули с необходимыми преобразованиями и не проявили нужной политической воли, с одной стороны, открыто свидетельствовал, что другого шанса в России может и не быть; а с другой, – в скрытой форме содержал просьбу еще раз (в последний) предоставить реформированному правительству под контролем главы государства этот шанс реализовать.

Составленное таким образом послание, характер выступления Президента, демонстрирующего уверенность, решительность, а главное наличие политической воли – все это и должно было не только произвести впечатление на Федеральное собрание, но и определенным образом откомментированное в средствах массовой информации, создать в российском символическом универсуме когнитивно-ценностные структуры, легитимирующие президентскую власть и «последний старт» его команды.

Если сравнить три ветви государственной власти в современной России, то их легитимация имеет разные основания. Президентская власть как власть верховная легитимируется в основном культурным архетипом и соотносится прежде всего с нравственным идеалом Правды, основанном на патриархальном этатизме, вере в «чудо» со стороны умеренно-авторитар­ного лидера, наделяемого в определенной мере харизматическими чертами. Президентская власть как власть верховная в русском культурном архетипе во многом деперсонифицирована: должность и «образ» Президента в нем синкретичны, поэтому о качествах Президента судят, исходя не из того, какими качествами он реально обладает, а из того, какими должна обладать высшая власть. В силу этого уровень легитимности президентской власти в России всегда будет выше уровня легитимности других ветвей государственной власти.

Легитимность исполнительной власти, правительства, в России, наоборот, санкционируется менталитетом и носит сознательно-оценочный характер, соотносясь через понятие социальной эффективности. В настоящее время за этим понятием скрывается способность правительства проводить политику, соответствующую ожиданиям различных групп населения и поддерживать в обществе социальный Порядок.

Законодательная власть, российский парламент, в русской ментальности воспринимается как «говорильня», большинство населения не связывает с ним своих надежд. Легитимация представительных учреждений государственной власти в русской ментальности осуществляется через соотнесение их деятельности с принципом соборности как «воли к согласию», а не «воли к власти».

Таким образом, легитимность государственной власти в России обусловливалась, с одной стороны, символическим капиталом власти, формирующим в нормативно-ценностном пространстве «духи государства» прежде всего в виде национально-государственной идеи. Эта идея «оправдыва­ла» существующий в стране «порядок» и задавала для «семьи-нации» «общее дело». Консолидируя на этой основе общество, государственная власть тем самым на время обеспечивала себе легитимность, вплоть до солидарности значительной его части с российским государством.

Легитимность государственной власти во многом зависела от того, насколько эта власть и ее деятельность соответствовали «образу» идеальной власти, сформированному в контексте культурных архетипов «безмолвству­ющего» большинства и актуализированному в его ментальности на том или ином этапе развития российского общества.

Большую роль в легитимации государственной власти играла рациональная интерпретация на уровне ментальности результатов ее деятельности, степени соответствия их ожиданиям различных социальных групп и общества в целом.

Кризис легитимности государственной власти выражался в первую очередь в том, что государственная власть утрачивала национально-государственную идею, преставала соответствовать «образу» власти и оказывалась социально неэффективной.

Источник:

refdb.ru

История власти в России в городе Ярославль

В этом интернет каталоге вы всегда сможете найти История власти в России по разумной цене, сравнить цены, а также изучить другие предложения в группе товаров Книги. Ознакомиться с параметрами, ценами и рецензиями товара. Доставка осуществляется в любой город РФ, например: Ярославль, Волгоград, Липецк.