Каталог книг

Тургенев И. Стихотворения в прозе

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Тургенев И.С. Повести. Рассказы. Стихотворения в прозе Тургенев И.С. Повести. Рассказы. Стихотворения в прозе 354 р. book24.ru В магазин >>
Тургенев И. Стихотворения в прозе Тургенев И. Стихотворения в прозе 206 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Тургенев И. Две женщины. Месяц в деревне. Первая любовь. Стихотворения в прозе Тургенев И. Две женщины. Месяц в деревне. Первая любовь. Стихотворения в прозе 397 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Тургенев И. Отцы и дети. Повести. Стихотворения в прозе Тургенев И. Отцы и дети. Повести. Стихотворения в прозе 100 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Тургенев И. Отцы и дети. Повести. Стихотворения в прозе Тургенев И. Отцы и дети. Повести. Стихотворения в прозе 210 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Иван Тургенев Стихотворения в прозе Иван Тургенев Стихотворения в прозе 60 р. litres.ru В магазин >>
Иван Тургенев Стихотворения в прозе Иван Тургенев Стихотворения в прозе 110 р. litres.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Стихотворения в прозе - нева

"Стихотворения в прозе" И.С.Тургенева

“Стихотворения в прозе” И.С.Тургенева

Наряду с произведениями, посвященным отвлеченно-этическим проблемам, появились “Стихотворения в прозе”. Они создавались в течение четырех лет (с 1878 по 1882 год), были написаны, как утверждал писатель, для самого себя и для небольшого кружка людей, сочувствующих такого рода вещам.

“Стихотворения в прозе” состоят из двух разделов “Старческие” и “Новые стихотворения в прозе”. Первый раздел (51 стихотворение) был напечатан в журнале “Вестник Европы” № 12 за 1882 год. “Новые стихотворения в прозе”при жизни Тургенева не печатались.

Тургенев создал целую книгу стихотворений в прозе, выразительно обозначив их характерные черты.

Лиризм, воссоздающий душевный строй, настроение автора. В большинстве случаев – прямая автобиографичность и рассказ от первого лица. Повышенная выразительность голоса, передающая то радость, то грусть, то восторг, то смятение. Дневниковость, носящая исповедальный характер.

По содержанию цикл “Стихотворений в прозе” весьма разнообразен. Значительеая часть “стихотворений” затрагивает общественно-политические проблемы, посвящена размышлениям писателя о русском народе, о родине, о счастье и красоте, о гуманности человеческих отношений. При решении их глубоко интимный контакт с читателем, чуткость и человечность, какой бы вопрос не решался – сугубо личный, общественный или планетврный.

Стихотворение в прозе дает возможность сгустить, сплющить огромные временные и пространственные величины до величины одной фразы. Острейшая наблюдательность позволяет обыкновенную бытовую деталь превращать в символы.

Ритм стихотворений в прозе каждый раз нов, разнообразен, подчинен авторской интонации. Каждая фраза, строка, абзац целая вещь выдержана в определенном музыкальном ключе. Мелодичность эта подчас доходит у Тургенева до сладкогласия, упоительного бельканто, как называют в Италии красивое, плавное пение.

Каждое стихотворение в прозе, как камешек определенной расцветки, кладется художником на свое место, и если отойти на расстояние и издали взглянуть на целое, то собранные вместе камешки кажутся мозайкой, создающие цельную картину.

Одним из лучших политических стихотворений в прозе по праву считается “Порог”. Напечатан “Порог” впервые в сентябре 1883 года. Написано оно под впечатлением процесса Веры Засулич, честной и саиоотверженной русской девушки, которая стреляла в петербургского градоначальника Ф.Ф.Трепова. Она стоит на пороге новой жизни. Писатель создает благородный образ женщины-революционерки, готовой идти на любые страдания и лишения во имя счастья и свободы народа. И она переступает через этот символический порог …

“… и тяжелая занавеса упала за нею.

- Дура! – проскрежетал кто-то сзади.

- Святая! – пронеслось откуда-то в ответ”.

С какой контрастностью передано отношение к одному и тому же факту, явлению, событию со стороны двух совершенно разных людей!

Здесь не только два прямо противоположных друг другу высказывания. Здесь два взгляда на мир, на жизнь, на людей. В вопросе о том, как человеку прожить

свою жизнь столкнулись сбыватель и романтик (ое же Гражданин с большой буквы, человек чести и высокого общественного сознания). Героине, решившей принести в жертву свою жизнь, обыватель говорит “Дура!”, романтик - “Святая!”. За этими короткими словами две философии. Обыватель рассуждает, казалось бы, трезво: на свете каждый живет только один раз, а посему – живи себе в свое удовольствие, ешь, пей, веселись; он рассуждает так, не задумываясь над тем , что блага, которые он берет, нет, не берет – хватает, достались ему ценой жертв, принесенных сильными и отважными людьми. Романтик называет героиню святой. Романтик – человек, видящий в жизни не только малые дела и малые цели, но и большие дела и большие цели, готовый совершить прекрасное и героическое во имя общего блага.

“Порог” заставляет каждого читателя задумываться над своей жизнью, осмыслить и, если нужно, переосмыслить ее.

Это стихотворение в прозе говорит каждому из нас, особенно в юные молодые годы: приглянись к судьбам людей и направь свою жизнь к высокой цели, достойной человека!

Откликнулся Тургенев и на русско-турецкую войну 1877-1878 годов. В эти годы, как и в эпоху создания романа “Накануне”, он много размышляет о вновь возникшем восточном вопросе, об освободительном движении славнских народов. Писатель симпатизирует восставшим болгарам и призывает русский народ помочь им. Он осуждает кровавую бойню, втянувшую в “разверстую пасть смерти” тысячи людей. Осуждая бессмысленность кровопролития и безумство военачальников, Тургенев с горячим сочувствием говорит о жертвах войны. Одной из таких жертв была Юлия Петровна Вревская – вдова генерала И.А.Вревского, убитого на Кавказе в 1858 году. В 1874 году она гостила у Тургенева в Спасском-Лутовине – с 21 по 26 июня. Сохранилось сорок восемь писем Тургенева к Вревской. Уже весной 1874 года Тургенев пишет ей о своем чувстве кней, - “несколько странном, но искреннем и хорошем”. Он почти влюблен в нее. В 1877 году он пишет ей еще одно откровение: “С тех пор, как я встретил вас, я полюбил вас дружески и в тоже время имел неотступное желание обладать вами”.

Для Вревской Тургенев стал одним из самых близких друзей. Может быть, он ей нравился больше, чем друг. Но о замужестве она не помышляла. Она мечтала о каком-нибудь подвиге во имя человечества; были у нее мечты ехать в Индию, очевидно - помагать бедным.

Война началась. Вревская сообщила Тургеневу, что едет сестрой милосердия в Болгарию. “Желаю от всей души, чтобы взятый на вас подвиг не оказался непосильным”, - отвечал писатель.

В 1878 году Вревская умерла от тифа в болгарском госпитале. Стихотворение “Памяти Ю.П.Вревской” было, по выражению Тургенева, цветком, который он возложил на ее могилу.

Лучшие черты русского народа, его сердечность, отзывчивость к страданиям ближних Тургенев запечатлел в стихотворениях “Два богача”, “Маша”, “Щи”, “Повесить его!”. Здесь, как и в “Записках охотника”, показано нравственное превосходство простого русского мужика над представителями господствующих классов.

В “Стихотворениях в прозе” с особой теплотой Тургенев пишет о родине. Прозвучав впервые, эта тема никогда не исчезала из творчества писателя.

Среди стихотворений в прозе видное место занимает патриотическая миниатюра “Русский язык”. С необыкновенной тонкостью и нежностью относился великий художник слова к русскому языку. Писатель призывал беречь наш прекрасный язык. Он верил в то, что русскому языку принадлежит будущее, что с помощью такого языка можно создавать великие произведения.

Сатирическим пафосом овеяна та часть стихотворений в прозе, в которой развенчиваются стяжательство, клеветничество, корыстолюбие. Такие человеческие пороки, как эгоизм, жадность, злость, остро изобличены в стихотворениях: “Довольный человек”, “Писатель и критик”, “Дурак”, “Эгоист”, “Враг и друг”, “Гад”, “Корреспондент”, “Житейское правило”. В основе некоторых из этих стихотворений лежат жизненные факты. Например, в стихотворении “Гад” изображен продажный реакционный журналист Б.М. Маркевич. Ряд стихотворений в прозе проникнут грустными раздумьями, пессимистическими настроениями, навеянные длительной болезнью писателя.

Однако как бы ни были грустны и тягостны впечатления личной жизни писателя, они не заслоняли перед ним мир. Обессиленный болезнью, Тургенев все же стремился собственные страдания, пессимистическое настроение. Он не утрачивал веру в будущее народа, в торжество прогресса и человечности. Личным страданиям писатель противопоставлял мысли, утверждавшие веру в человека. Пафосом гуманности и оптимизма проникнуты стихотворения “Воробей”, “Мы еще повоюем!”.

“Любовь… сильнее смерти и страха смерти. Только ей, только любовью держится и движется жизнь ” - такова идея стихотворения “Воробей”. В стихотворении “Мы еще повоюем!” жизнеутверждение выражено еще более ярче: пусть смертоносный ястреб грозно кружит над семейкой резвых воробьев. Они веселы и беззаботны, в них торжествует жизнь. Пусть смерть неизбежна. Но склоняться перед ней преждевременно не следует. Надо бороться. Борцам и смерть не страшна. В финале автор, отгоняя мрачные думу, восклицает “Мы еще повоюем черт возьми!”

В “Стихотворениях в прозе” талант Тургенева блеснул новыми гранями. Большинство этих лирических миниатюр отличается музыкальностью, романтичностью; в них выразительны пейзажные зарисовки, выполненные то в реалистической, то в романтической манере, а нередко – и с привнесением фантастического колорита.

До сих пор тургеневские “Стихотвореня в прозе” остаются образцом мастерского владения русским слогом. Писатель знал тайну и художественного и одновременно этического внушения и умел волновать не только красотою, но и совестью своего таланта. Скупая сдержанность слога при щедрости мыслей и красок, устранение всего лишнего и мешающего целостному восприятию произведения, простота при глубине – все это читатель нходит в “Стихотворениях в прозе”.

В жанровом отношении цикл “Стихотворений в прозе” многолик: здесь есть такие жанровые разновидности, как сон, видение, миниатюрный рассказ, диалог, монолог, легенда, элегия, послание, сатира и даже некролог. Это многообразие формы, сочитающееся с красотой и изяществом слога, свидетельствует о высоком мастерстве художника. Тургенев обогатил русскую литературу новыми изобразительными средствами и проложил дорогу таким писателям, как И.Бунин, В.Короленко и другие, которые продолжили развитие этого жанра.

1. Тропа к Тургеневу В.Афанасьев, П.Боголепетов.

2. Творческий путь Тургенева. П.Г.Пустовойт.

3. “Стихотворения в прозе” Тургенева. Л.А. Озеров

ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ [можно без регистрации]

перед публикацией все комментарии рассматриваются модератором сайта - спам опубликован не будет

Хотите опубликовать свою статью или создать цикл из статей и лекций?

Это очень просто – нужна только регистрация на сайте.

Источник:

mirznanii.com

Читать бесплатно книгу Стихотворения в прозе (сборник), Иван Тургенев

Стихотворения в прозе (сборник)

| Иван Сергеевич Тургенев

| Стихотворения в прозе

Последний день июня месяца; на тысячу верст кругом Россия – родной край.

Ровной синевой залито всё небо; одно лишь облачко на нем – не то плывет, не то тает. Безветрие, теплынь… воздух – молоко парное!

Жаворонки звенят; воркуют зобастые голуби; молча реют ласточки; лошади фыркают и жуют; собаки не лают и стоят, смирно повиливая хвостами.

И дымком-то пахнет, и травой – и дегтем маленько – и маленько кожей. Конопляники уже вошли в силу и пускают свой тяжелый, но приятный дух.

Глубокий, но пологий овраг. По бокам в несколько рядов головастые, книзу исщепленные ракиты. По оврагу бежит ручей; на дне его мелкие камешки словно дрожат сквозь светлую рябь. Вдали, на конце-крае земли и неба – синеватая черта большой реки.

Вдоль оврага – по одной стороне опрятные амбарчики, клетушки с плотно закрытыми дверями; по другой стороне пять-шесть сосновых изб с тесовыми крышами. Над каждой крышей высокий шест скворечницы; над каждым крылечком вырезной железный крутогривый конек. Неровные стекла окон отливают цветами радуги. Кувшины с букетами намалеваны на ставнях. Перед каждой избой чинно стоит исправная лавочка; на завалинках кошки свернулись клубочком, насторожив прозрачные ушки; за высокими порогами прохладно темнеют сени.

Я лежу у самого края оврага на разостланной попоне; кругом целые вороха только что скошенного, до истомы душистого сена. Догадливые хозяева разбросали сено перед избами: пусть еще немного посохнет на припеке, а там и в сарай! То-то будет спать на нем славно!

Курчавые детские головки торчат из каждого вороха; хохлатые курицы ищут в сене мошек да букашек; белогубый щенок барахтается в спутанных былинках.

Русокудрые парни, в чистых низко подпоясанных рубахах, в тяжелых сапогах с оторочкой, перекидываются бойкими словами, опершись грудью на отпряженную телегу, – зубоскалят.

Из окна выглядывает круглолицая молодка; смеется не то их словам, не то возне ребят в наваленном сене.

Другая молодка сильными руками тащит большое мокрое ведро из колодца… Ведро дрожит и качается на веревке, роняя длинные огнистые капли.

Передо мной стоит старуха-хозяйка в новой клетчатой паневе, в новых котах.

Крупные дутые бусы в три ряда обвились вокруг смуглой худой шеи; седая голова повязана желтым платком с красными крапинками; низко навис он над потускневшими глазами.

Но приветливо улыбаются старческие глаза; улыбается всё морщинистое лицо.

Растопырив загорелые пальцы правой руки, держит она горшок с холодным неснятым молоком, прямо из погреба; стенки горшка покрыты росинками, точно бисером. На ладони левой руки старушка подносит мне большой ломоть еще теплого хлеба. «Кушай, мол, на здоровье, заезжий гость!»

Петух вдруг закричал и хлопотливо захлопал крыльями; ему в ответ, не спеша, промычал запертой теленок.

– Ай да овес! – слышится голос моего кучера.

О, довольство, покой, избыток русской вольной деревни! О, тишь и благодать!

И думается мне: к чему нам тут и крест на куполе Святой Софии в Царь-Граде и всё, чего так добиваемся мы, городские люди?

Ни на Юнгфрау, ни на Финстерааргорне еще не бывало человеческой ноги.

Вершины Альп… Целая цепь крутых уступов… Самая сердцевина гор.

Над горами бледно-зеленое, светлое, немое небо. Сильный, жесткий мороз; твердый, искристый снег; из-под снегу торчат суровые глыбы обледенелых, обветренных скал.

Две громады; два великана вздымаются по обеим сторонам небосклона: Юнгфрау и Финстерааргорн.

И говорит Юнгфрау соседу:

– Что скажешь нового? Тебе видней. Что там внизу?

Проходят несколько тысяч лет – одна минута. И грохочет в ответ Финстерааргорн:

– Сплошные облака застилают землю… Погоди!

Проходят еще тысячелетия – одна минута.

– Ну, а теперь? – спрашивает Юнгфрау.

– Теперь вижу; там внизу все то же: пестро, мелко. Воды синеют; чернеют леса; сереют груды скученных камней. Около них всё еще копошатся козявки, знаешь, ты двуножки, что еще ни разу не могли осквернить ни тебя, ни меня.

Проходят тысячи лет – одна минута.

– Ну, а теперь? – спрашивает Юнгфрау.

– Как будто меньше видать козявок, – гремит Финстерааргорн. – Яснее стало внизу; сузились воды; поредели леса.

Прошли еще тысячи лет – одна минута.

– Что ты видишь? – говорит Юнгфрау.

– Около нас, вблизи, словно прочистилось, – отвечает Финстерааргорн, – ну, а там, вдали, по долинам есть еще пятна и шевелится что-то.

– А теперь? – спрашивает Юнгфрау, спустя другие тысячи лет – одну минуту.

– Теперь хорошо, – отвечает Финстерааргорн, – опрятно стало везде, бело совсем, куда ни глянь… Везде наш снег, ровный снег и лед. Застыло всё. Хорошо теперь, спокойно.

– Хорошо, – промолвила Юнгфрау. – Однако довольно мы с тобой поболтали, старик. Пора вздремнуть.

Спят громадные горы; спит зеленое светлое небо над навсегда замолкшей землей.

Я шел по широкому полю, один.

И вдруг мне почудились легкие, осторожные шаги за моей спиною… Кто-то шел по моему следу.

Я оглянулся – и увидал маленькую, сгорбленную старушку, всю закутанную в серые лохмотья. Лицо старушки одно виднелось из-под них: желтое, морщинистое, востроносое, беззубое лицо.

Я подошел к ней… Она остановилась.

– Кто ты? Чего тебе нужно? Ты нищая? Ждешь милостыни?

Старушка не отвечала. Я наклонился к ней и заметил, что оба глаза у ней были застланы полупрозрачной, беловатой перепонкой, или плевой, какая бывает у иных птиц: они защищают ею свои глаза от слишком яркого света.

Но у старушки та плева не двигалась и не открывала зениц… из чего я заключил, что она слепая.

– Хочешь милостыни? – повторил я свой вопрос. – Зачем ты идешь за мною? – Но старушка по-прежнему не отвечала, а только съежилась чуть-чуть.

Я отвернулся от нее и пошел своей дорогой.

И вот опять слышу я за собой те же легкие, мерные, словно крадущиеся шаги.

«Опять эта женщина! – подумалось мне. – Что она ко мне пристала? – Но я тут же мысленно прибавил: – Вероятно, она сослепу сбилась с дороги, идет теперь по слуху за моими шагами, чтобы вместе со мною выйти в жилое место. Да, да; это так».

Но странное беспокойство понемногу овладело моими мыслями: мне начало казаться, что старушка не идет только за мною, но что она направляет меня, что она меня толкает то направо, то налево, и что я невольно повинуюсь ей.

Однако я продолжаю идти… Но вот впереди на самой моей дороге что-то чернеет и ширится… какая-то яма…

«Могила! – сверкнуло у меня в голове. – Вот куда она толкает меня!»

Я круто поворачиваю назад… Старуха опять передо мною… но она видит! Она смотрит на меня большими, злыми, зловещими глазами… глазами хищной птицы… Я надвигаюсь к ее лицу, к ее глазам… Опять та же тусклая плева, тот же слепой и тупой облик.

«Ах! – думаю я… – эта старуха – моя судьба. Та судьба, от которой не уйти человеку!»

«Не уйти! не уйти! Что за сумасшествие?… Надо попытаться». И я бросаюсь в сторону, по другому направлению.

Я иду проворно… Но легкие шаги по-прежнему шелестят за мною, близко, близко… И впереди опять темнеет яма.

Я опять поворачиваю в другую сторону… И опять тот же шелест сзади и то же грозное пятно впереди.

И куда я ни мечусь, как заяц на угонках… всё то же, то же!

«Стой! – думаю я. – Обману же я ее! Не пойду я никуда!» – и я мгновенно сажусь на землю.

Старуха стоит позади, в двух шагах от меня. Я ее не слышу, но я чувствую, что она тут.

И вдруг я вижу: то пятно, что чернело вдали, плывет, ползет само ко мне!

Боже! Я оглядываюсь назад… Старуха смотрит прямо на меня – и беззубый рот скривлен усмешкой…

Нас двое в комнате: собака моя и я. На дворе воет страшная, неистовая буря.

Собака сидит передо мною – и смотрит мне прямо в глаза.

И я тоже гляжу ей в глаза.

Она словно хочет сказать мне что-то. Она немая, она без слов, она сама себя не понимает – но я ее понимаю.

Я понимаю, что в это мгновенье и в ней и во мне живет одно и то же чувство, что между нами нет никакой разницы. Мы торжественны; в каждом из нас горит и светится тот же трепетный огонек.

Смерть налетит, махнет на него своим холодным широким крылом…

Кто потом разберет, какой именно в каждом из нас горел огонек?

Нет! это не животное и не человек меняются взглядами…

Это две пары одинаковых глаз устремлены друг на друга.

И в каждой из этих пар, в животном и в человеке – одна и та же жизнь жмется пугливо к другой.

У меня был товарищ – соперник; не по занятиям, не по службе или любви; но наши воззрения ни в чем не сходились, и всякий раз, когда мы встречались, между нами возникали нескончаемые споры.

Мы спорили обо всем: об искусстве, о религии, о науке, о земной и загробной – особенно о загробной жизни.

Он был человек верующий и восторженный. Однажды он сказал мне:

– Ты надо всем смеешься; но если я умру прежде тебя, то я явлюсь к тебе с того света… Увидим, засмеешься ли ты тогда?

И он, точно, умер прежде меня, в молодых летах еще будучи; но прошли года – и я позабыл об его обещании, об его угрозе.

Раз, ночью, я лежал в постели – и не мог, да и не хотел заснуть.

В комнате было ни темно, ни светло; я принялся глядеть в седой полумрак.

И вдруг мне почудилось, что между двух окон стоит мой соперник – и тихо и печально качает сверху вниз головою.

Я не испугался – даже не удивился… но, приподнявшись слегка и опершись на локоть, стал еще пристальнее глядеть на неожиданно появившуюся фигуру.

Тот продолжал качать головою.

– Что? – промолвил я наконец. – Ты торжествуешь? или жалеешь? Что это: предостережение или упрек?… Или ты мне хочешь дать понять, что ты был неправ? что мы оба неправы? Что ты испытываешь? Муки ли ада? Блаженство ли рая? Промолви хоть слово?

Но мой соперник не издал ни единого звука – и только по-прежнему печально и покорно качал головою – сверху вниз.

Я засмеялся… он исчез.

Я проходил по улице… меня остановил нищий, дряхлый старик.

Воспаленные, слезливые глаза, посинелые губы, шершавые лохмотья, нечистые раны… О, как безобразно обглодала бедность это несчастное существо!

Он протягивал мне красную, опухшую, грязную руку… Он стонал, он мычал о помощи.

Я стал шарить у себя во всех карманах… Ни кошелька, ни часов, ни даже платка… Я ничего не взял с собою.

А нищий ждал… и протянутая его рука слабо колыхалась и вздрагивала.

Потерянный, смущенный, я крепко пожал эту грязную, трепетную руку…

– Не взыщи, брат; нет у меня ничего, брат.

Нищий уставил на меня свои воспаленные глаза; его синие губы усмехнулись – и он в свою очередь стиснул мои похолодевшие пальцы.

– Что же, брат, – прошамкал он, – и на том спасибо. Это тоже подаяние, брат.

Я понял, что и я получил подаяние от моего брата.

Ты всегда говорил правду, великий наш певец; ты сказал ее и на этот раз.

«Суд глупца и смех толпы»… Кто не изведал и того и другого?

Всё это можно – и должно переносить; а кто в силах – пусть презирает!

Но есть удары, которые больнее бьют по самому сердцу. Человек сделал всё что мог; работал усиленно, любовно, честно… И честные души гадливо отворачиваются от него; честные лица загораются негодованием при его имени.

– Удались! Ступай вон! – кричат ему честные молодые голоса. – Ни ты нам не нужен, ни твой труд; ты оскверняешь наше жилище – ты нас не знаешь и не понимаешь… Ты наш враг!

Что тогда делать этому человеку? Продолжать трудиться, не пытаться оправдываться – и даже не ждать более справедливой оценки.

Некогда землепашцы проклинали путешественника, принесшего им картофель, замену хлеба, ежедневную пищу бедняка. Они выбивали из протянутых к ним рук драгоценный дар, бросали его в грязь, топтали ногами.

Теперь они питаются им – и даже не ведают имени своего благодетеля.

Пускай! На что им его имя? Он, и безымянный, спасает их от голода.

Будем стараться только о том, чтобы приносимое нами было точно полезною пищей.

Горька неправая укоризна в устах людей, которых любишь… Но перенести можно и это…

«Бей меня! но выслушай!» – говорил афинский вождь спартанскому.

«Бей меня – но будь здоров и сыт!» – должны говорить мы.

По улице столицы мчится вприпрыжку молодой еще человек. Его движенья веселы, бойки; глаза сияют, ухмыляются губы, приятно алеет умиленное лицо… Он весь – довольство и радость.

Что с ним случилось? Досталось ли ему наследство? Повысили ли его чином? Спешит ли он на любовное свиданье? Или просто он хорошо позавтракал – и чувство здоровья, чувство сытой силы взыграло во всех его членах? Уж не возложили ли на его шею твой красивый осьмиугольный крест, о польский король Станислав!

Нет. Он сочинил клевету на знакомого, распространил ее тщательно, услышал ее, эту самую клевету, из уст другого знакомого – и сам ей поверил.

О, как доволен, как даже добр в эту минуту этот милый, многообещающий молодой человек!

– Если вы желаете хорошенько насолить и даже повредить противнику, – говорил мне один старый пройдоха, – то упрекайте его в том самом недостатке или пороке, который вы за собою чувствуете. Негодуйте… и упрекайте!

Во-первых – это заставит других думать, что у вас этого порока нет.

Во-вторых – негодование ваше может быть даже искренним… Вы можете воспользоваться укорами собственной совести.

Если вы, например, ренегат, – упрекайте противника в том, что у него нет убеждений!

Если вы сами лакей в душе, – говорите ему с укоризной, что он лакей… лакей цивилизации, Европы, социализма!

– Можно даже сказать: лакей безлакейства! – заметил я.

– И это можно, – подхватил пройдоха.

Чудилось мне, что я нахожусь где-то в России, в глуши, в простом деревенском доме.

Комната большая, низкая, в три окна; стены вымазаны белой краской; мебели нет. Перед домом голая равнина; постепенно понижаясь, уходит она вдаль; серое, одноцветное небо висит над нею как полог.

Я не один; человек десять со мною в комнате. Люди всё простые, просто одетые; они ходят вдоль и поперек, молча, словно крадучись. Они избегают друг друга – и, однако, беспрестанно меняются тревожными взорами.

Ни один не знает: зачем он попал в этот дом и что за люди с ним? На всех лицах беспокойство и унылость… все поочередно подходят к окнам и внимательно оглядываются, как бы ожидая чего-то извне.

Потом опять принимаются бродить вдоль и поперек. Между нами вертится небольшого росту мальчик; от времени до времени он пищит тонким, однозвучным голоском: «Тятенька, боюсь!» – Мне тошно на сердце от этого писку – и я тоже начинаю бояться… чего? не знаю сам. Только я чувствую; идет и близится большая, большая беда.

А мальчик нет, нет – да запищит. Ах, как бы уйти отсюда! Как душно! Как томно! Как тяжело!… Но уйти невозможно.

Это небо – точно саван. И ветра нет… Умер воздух, что ли?

Вдруг мальчик подскочил к окну и закричал тем же жалобным голосом:

– Гляньте! гляньте! земля провалилась!

Точно: прежде перед домом была равнина, а теперь он стоит на вершине страшной горы! Небосклон упал, ушел вниз, а от самого дома спускается почти отвесная, точно разрытая, черная круча.

Мы все столпились у окон… Ужас леденит наши сердца.

– Вот оно… вот оно! – шепчет мой сосед.

И вот вдоль всей далекой земной грани зашевелилось что-то, стали подниматься и падать какие-то небольшие кругловатые бугорки.

«Это – море! – подумалось всем нам в одно и то же мгновенье.-Оно сейчас нас всех затопит… Только как же оно может расти и подниматься вверх? На эту кручу?»

И, однако, оно растет, растет громадно… Это уже не отдельные бугорки мечутся вдали… Одна сплошная чудовищная волна обхватывает весь круг небосклона.

Она летит, летит на нас! Морозным вихрем несется она, крутится тьмой кромешной. Всё задрожало вокруг – а там, в этой налетающей громаде, и треск, и гром, и тысячегортанный, железный лай…

Га! Какой рев и вой! Это земля завыла от страха…

Конец ей! Конец всему!

Мальчик пискнул еще раз… Я хотел было ухватиться за товарищей, но мы уже все раздавлены, погребены, потоплены, унесены той, как чернила черной, льдистой, грохочущей волной!

Темнота… темнота вечная!

Едва переводя дыхание, я проснулся.

Проживая – много лет тому назад – в Петербурге, я, всякий раз как мне случалось нанимать извозчика, вступал с ним в беседу.

Особенно любил я беседовать с ночными извозчиками, бедными подгородными крестьянами, прибывавшими в столицу с окрашенными вохрой санишками и плохой клячонкой – в надежде и самим прокормиться и собрать на оброк господам.

Вот однажды нанял я такого извозчика… Парень лет двадцати, рослый, статный, молодец молодцом; глаза голубые, щеки румяные; русые волосы вьются колечками из-под надвинутой на самые брови заплатанной шапоньки. И как только налез этот рваный армячишко на эти богатырские плеча!

Однако красивое безбородое лицо извозчика казалось печальным и хмурым.

Разговорился я с ним. И в голосе его слышалась печаль.

– Что, брат? – спросил я его. – Отчего ты не весел? Али горе есть какое?

Парень не тотчас отвечал мне.

– Есть, барин, есть, – промолвил он наконец. – Да и такое, что лучше быть не надо. Жена у меня померла.

– Ты ее любил… жену-то свою?

Парень не обернулся ко мне; только голову наклонил немного.

– Любил, барин. Восьмой месяц пошел… а не могу забыть. Гложет мне сердце… да и ну! И с чего ей было помирать-то? Молодая! здоровая!… В един день холера порешила.

– И добрая она была у тебя?

– Ах, барин! – тяжело вздохнул бедняк. – И как же дружно мы жили с ней! Без меня скончалась. Я как узнал здесь, что ее, значит, уже похоронили, – сейчас в деревню поспешил, домой. Приехал – а уж заполночь стало. Вошел я к себе в избу, остановился посередке и говорю так-то тихохонько: «Маша! а Маша!» Только сверчок трещит. Заплакал я тутотка, сел на избяной пол – да ладонью по земле как хлопну! «Ненасытная, говорю, утроба!… Сожрала ты ее… сожри ж и меня! Ах, Маша!»

– Маша! – прибавил он внезапно упавшим голосом. И, не выпуская из рук веревочных вожжей, он выдавил рукавицей из глаз слезу, стряхнул ее, сбросил в сторону, повел плечами – и уж больше не произнес ни слова.

Слезая с саней, я дал ему лишний пятиалтынный. Он поклонился мне низехонько, взявшись обеими руками за шапку, – и поплелся шажком по снежной скатерти пустынной улицы, залитой седым туманом январского мороза.

Жил-был на свете дурак.

Долгое время он жил припеваючи; но понемногу стали доходить до него слухи, что он всюду слывет за безмозглого пошлеца.

Смутился дурак и начал печалиться о том, как бы прекратить те неприятные слухи?

Внезапная мысль озарила наконец его темный умишко… И он, нимало не медля, привел ее в исполнение.

Встретился ему на улице знакомый – и принялся хвалить известного живописца…

– Помилуйте! – воскликнул дурак. – Живописец этот давно сдан в архив… Вы этого не знаете? Я от вас этого не ожидал… Вы – отсталый человек.

Знакомый испугался – и тотчас согласился с дураком.

– Какую прекрасную книгу я прочел сегодня! – говорил ему другой знакомый.

– Помилуйте! – воскликнул дурак. – Как вам не стыдно? Никуда эта книга не годится; все на нее давно махнули рукою. Вы этого не знаете? Вы – отсталый человек.

И этот знакомый испугался – и согласился с дураком.

– Что за чудесный человек мой друг N. N.! – говорил дураку третий знакомый. – Вот истинно благородное существо!

– Помилуйте! – воскликнул дурак. – N. N. – заведомый подлец! Родню всю ограбил. Кто ж этого не знает? Вы – отсталый человек!

Третий знакомый тоже испугался – и согласился с дураком, отступился от друга.

И кого бы, что бы ни хвалили при дураке – у него на всё была одна отповедь.

Разве иногда прибавит с укоризной:

– А вы всё еще верите в авторитеты?

– Злюка! Желчевик! – начинали толковать о дураке его знакомые. – Но какая голова!

– И какой язык! – прибавляли другие. – О, да он талант!

При использовании книги "Стихотворения в прозе (сборник)" автора Иван Тургенев активная ссылка вида: читать книгу Стихотворения в прозе (сборник) обязательна.

Поделиться ссылкой на выделенное

Нажмите правой клавишей мыши и выберите «Копировать ссылку»

Источник:

bookz.ru

Тургенев И. Стихотворения в прозе в городе Уфа

В нашем интернет каталоге вы имеете возможность найти Тургенев И. Стихотворения в прозе по доступной стоимости, сравнить цены, а также изучить другие предложения в группе товаров Наука и образование. Ознакомиться с параметрами, ценами и обзорами товара. Транспортировка производится в любой населённый пункт России, например: Уфа, Липецк, Оренбург.